Илларион – посредственность? Я, конечно, когда столкнулась с ним впервые, была очень юна и совершенно очарована, но… ведь дело было не только во внешности, – в музыке, которую он написал, в манере игры, такой непринуждённой и лёгкой… Не может быть? Модест Юрьевич, конечно, специфический человек, но пропустить такой бриллиант просто не мог…
– К сожалению, не шутит, – вторгается в наш разговор третий собеседник, Тамара Михайловна. – Я лично утешала маленького Ларика, от которого отказался знаменитый педагог… – замдиректора обнимает Иллариона за пояс, будто по-прежнему хочет поддержать и утешить. – А теперь мы решили, что если приглашаем всех учеников нашего Модеста, то всех. Без исключения! Даже тех, кого он отверг. Так что, Ларик Старшилов, – так смешно даже мысленно называть его так, но не могу удержаться от этого «Ларик», теперь только так и стану именовать, – тоже участвует в нашем фестивале.
– О! Вы будете играть?!
Илларион воздевает руки в протестующем жесте:
– Боже упаси, марать память маэстро моей посредственной игрой. К тому же, я недоучка. Вернее, полный неуч. Так и остался на уровне тех азов, что Модест Юрьевич в меня заложил, – вот теперь точно лукавит! И цену набивает! – Так что я, лишь скромный зритель. А вот вашу игру послушаю с удовольствием. Вы ведь будете играть?
Киваю, прежде чем понять, что только что услышала? Илларион будет в зрительном зале! Мне предстоит играть для него! Это так волнительно, ответственно и… прекрасно.
– Разумеется, буду.
– Тогда я не за что не пропущу этот вечер…
Потом раскланивается и уходит.
А я… мне хочется хохотать и кружиться. И тяжесть последних дней сходит на нет.
Я буду играть для него.
Это ли не счастье?
***
День фестиваля жду с особым волнением – ведь я увижу маму. Людмила, встретив меня в вестибюле филармонии, куда мы все приезжали на репетицию, сказала презрительно:
– Ты в курсе, что жена моего отца тоже придёт? – и, дождавшись, что я растерялась слишком заметно, добавила: – Чтобы меня поддержать.
– Это мы ещё посмотрим, – буркнула я.
Не станет же мама, в конце концов, отворачиваться от меня, если я окажусь прямо перед ней? Глядя глаза в глаза – не солжёшь.
И вот теперь, стоя перед зеркалом в лёгком бледно-розовом платье – вчера выбирала его по видеосвязи с Татьяной (она, увы, сломала ногу и не сможет приехать поддержать). Выгляжу идеально. Наверно… Чёрт. Как же страшно!
Не перед одним выступлением так не волновалась. Потому что рядом всегда был кто-то из взрослых. А теперь – сама взрослая. Татьяна как-то обмолвилась, пребывая в философском настроении, что одиночество – это вообще удел взрослых людей. Наверное, пришла моя пора испытать это на себе. Тётя, дядя и даже Лера благословляют меня в гостиной. Со мной никто не едет – они не большие любители музыки, хотя, когда-то кузине купили рояль. Не такой крутой, как мне, но тоже отличный инструмент. Я имела возможность репетировать на нём.
– Сделай там всех! – напутствует Лерка. – Особенно, Семёнову эту, сучку.
Улыбаюсь, но натянуто и вымучено. Я бы хотела, чтобы сестра поехала сегодня со мной. И у меня даже была возможность её заманить – достало бы и намёка, что в зале будет кое-кто интересный ей. Но я малодушно промолчала. Иллариона оставляла себе как последнюю соломинку, как спасательный круг. Хотя и не уверена совсем, что он захочет меня поддержать. Зачем ему?
К зданию филармонии подъезжаю в раздрае. Коротко здороваюсь с другими участниками и их наставниками, что встречаются на ступенях. С завистью замечаю, что многих сопровождают родственники и друзья. Беру себя в руки – не думать, не сейчас… А то расстроюсь, собьюсь, запортачу всё на радость сопернице.
Вбегаю в просторный холл и… столбенею, наткнувшись на её взгляд – растерянный сейчас, но такой родной, такой тёплый…
Мама… Мамочка… Мамуля…
За эти пять лет она стала ещё красивее, как мне кажется. Впрочем, она всегда была самой красивой. Самой любимой. Даже в те моменты, когда я очень злилась на неё. Но сейчас… сейчас я прощаю всё-всё и кидаюсь к ней, раскрыв объятия…
Мама тоже робко шагает навстречу, и тут звучит окрик:
– Мирослава!
Мама вздрагивает, испуганно оборачивается – сзади стоит Людка, её пухлое лицо сейчас перекошено от злобы.
– Мирослава, – рявкает она, словно перед ней не взрослая женщина, а девочка на побегушках, – мы уходим! Эти снобы отказали мне в участии!
Мама мотает головой:
– Иди, Людочка, – говорит робко, будто заискивает, – я позже. Останусь с…