И теперь уже оба уголка рта поползли вверх.
– А у тебя улыбка идиотская, – сообщила Лиза, отмечая их указательными пальцами.
Он хмыкнул невозмутимо.
– Ну а чего? Одна рыдает, другой глупо лыбится. А как ещё по-твоему должны выглядеть влюблённые?
– То есть ты – влюблённый? – крайне заинтересованно уточнила Лиза.
– А не похоже? – откликнулся Никита. – Или мне тоже надо всплакнуть?
Она посмотрела на него сосредоточенно и немного недоверчиво.
– Ты сможешь?
Он задумался, на этот раз по-настоящему.
– Не знаю. Может, и не смогу. Не помню, когда вообще плакал. Вроде никогда.
– Ну и не надо, – заключила она. – Мне нравится, когда ты улыбаешься.
– По-идиотски?
– Ага. Хотя, когда такой суровый-суровый, тоже нравится.
– И совсем не страшно?
– Не-а.
И опять уголки губ сами по себе поползли вверх. С ней он абсолютно невменяемый. Определённо.
– Даже не представлял, что когда-нибудь буду о таком говорить. Причём на полном серьёзе.
Лиза сморщила нос и сочувственно кивнула.
– Глупеешь?
– Не-а, – передразнил её Никита, перестал улыбаться, произнёс легко и свободно: – Просто схожу с ума. Люблю тебя.
Она почему-то опустила глаза, переглотнула, а потом и вовсе отвернулась, и опять украдкой шмыгнула носом, но он услышал, подцепил её подбородок, повернул лицом к себе.
Подсохшие мокрые дорожки на щеках снова блестели влагой, и глаза блестели. В одном моментально набухла большая прозрачная капля – огромная – покатилась вниз. Никита успел поймать её на полпути – губами – горячую и солёную, чуть отстранился, спросил:
– Ну чего ты опять-то плачешь?
– Не знаю, – виновато пробормотала Лиза. – Правда, не знаю. Они сами текут. – Пожала плечами. – Наверное, иначе я просто не выдержу. Тоже сойду с ума. Только по-настоящему. Мне настолько хорошо – сейчас, с тобой. И я так тебя люблю. Или может, не люблю. Это больше. Но я не знаю, как оно называется. Мне не сказать, не объяснить. Не получается словами. А плакать получается.
– Ду-урочка.
Ну фигню же какую-то несёт, а он просто плавится от этих слов – те словно душу выворачивают – млеет от лёгких ласковых прикосновений, и опять улыбается, как идиот, и ему тоже хорошо, просто невозможно хорошо.
Когда с ним такое происходило? Да никогда. Или нет, где-то в далёком детстве, ещё в школе, точнее, в летнем оздоровительном лагере. Сколько ему тогда было? Кажется, двенадцать. А ей – вроде бы больше на год. Но они всё равно оказались в одном отряде, и он влюбился. Не с первого взгляда, но почти.
Заметил её ещё в автобусе, когда продвигался вдоль по узкому проходу между кресел в поисках свободного места, но, само собой, чтобы не рядом с девчонкой, а с пацаном. А она просто на глаза попалась, одна из многих, но остальных он даже не пытался разглядеть, а за неё зацепился взглядом, пусть и ненадолго. И кресло рядом с ней было уже занято, подружкой, давней или вновь приобретённой. Но он и не собирался с ней усаживаться, не задерживаясь, прошёл мимо, а по-настоящему втрескался уже потом.
Действительно втрескался, действительно по-настоящему, настолько, что совсем не страшно и не стрёмно было подойти к ней на дискотеке, пригласить на медляк – на глазах у остальных. Вообще-то ещё и на спор, но на другую он бы и спорить не стал, а тут получилось, что вдвойне оказался в выигрыше. И пацанов умыл, и всю глубину собственных легко уязвимых чувств не выдал. И то, что потом закрутилось – кто ж виноват, если так сложилось? Очень-очень серьёзно. До тайных ночных прогулок, первых признаний и поцелуев.
И только в конце смены перед отъездом выяснилось, что живёт она в другом городе и даже в другой области, и надежд на новую встречу – ровно ноль. Они, конечно, после лагеря переписывались в сети какое-то время, может даже, до конца лета. Но двенадцать лет точно не самое подходящее время для отношений на расстоянии, когда прямо перед тобой и вокруг столько всего, а влюблённость, пусть и яркая, но всего лишь влюблённость. Хотя, пока были в лагере, его неслабо накрывало.
И как же её звали?
Вот же чёрт. Забыл. Напрочь из головы вылетело.
Ощущения хорошо помнит, а имя – нет. Совсем. Или… подождите-ка. Вроде бы тоже – Лизой. Точно. Или не точно? Или ему просто сейчас кажется, что всё самое крышесносное, захватывающее и яркое связано с этим именем? И не только. Ещё близкое и тёплое. Как родной дом, в котором можно избавиться от обязательной для ношения внешней маски, не ставить защиты, расслабиться, быть собой. И даже подпустить слишком близко, оказаться уязвимым – не страшно. Потому что здесь всегда чувствуешь себя сильнее, уверенней и спокойней.