Кассариона встретили два лакея, камердинер и герольд. Длинные коридоры дворца тянулись, казалось, бесконечно. По пути они минули несколько пышных залов, два летних сада и большой дворцовый кинотеатр. Поднимаясь в стеклянном лифте на седьмой этаж, мужчина понял, что император примет его не в зале для аудиенций.
Дурной знак. Ходили слухи, что Аманданте шестой сломлен болезнью своей жены. Правда, Кассарион не подозревал, что все настолько серьезно. В последнее время Император не проводил приемов и встреч, и вызвав к себе Кассариона он, видно, рисковал показать свое состояние кому-то не из близкого окружения. К тому же, опустил все формальности, что тоже не предвещало ничего хорошего.
Хотя не трудно было догадаться, чего именно от него хотят. И дело не только в том, что Кассарион работал над делом Лии Индеверин. Главная причина, что он — Даркомор. Касс прекрасно понимал, к чему идет дело.
Его попросят о чем-то, в чем он не сможет отказать. Хотя такие как Аманданте не просят. Они приказывают. А его верные подданные исполняют.
Кассариона провели в дальнее крыло, где по широкому коридору стелился длинный алый ковер, похожий на шершавый язык. Герольд чинно отворил высокие двери в просторный кабинет, представив гостя по всем правилам этикета:
— Ваше Императорское Величество, граф Кассарион Даркомор из Дома хранителей Прибрежных Земель и шестого сектора планетарных границ, верный подданный вашему слову и исполнитель Императорской воли, — объявил герольд и удалился вместе с лакеями.
Кассарион сделал шаг вперед — в скорбную полутьму.
— Мой Император, — поприветствовал Кассарион, преклонив колено.
Аманданте стоял около высокого окна, наполовину скрытого тяжелой портьерой. Высокий, широкоплечий, крепкий как скала. Длинные пепельные волосы стекали по плечам, словно реки, сильные руки сцеплены за спиной. Аманданте шестой был одет строго и лаконично, на ногах блестели лакированные сапоги. Взгляд его был обращен вдаль — на столицу.
— Вы когда-нибудь любили? — не двигаясь с места, неожиданно спросил Аманданте, — Так сильно, что становилось трудно дышать?
Вопрос Кассариона озадачил. Действительно, он не ожидал, что аудиенция начнется именно так. Правду о его личной жизни знали разве что Аксиом и он сам, а когда его спрашивал кто-то иной, Кассарион неизбежно врал. Никому нельзя показывать, что у тебя на душе. Но лгать Императору с самого начала встречи он не собирался.
— Да, Мой Император, — выдавил Кассарион правду из горла, будто стекло вместе с кровью. — Любил… люблю.
К счастью, Император никак не прокомментировал его ответ, лишь повернулся и окинул гостя спокойным взглядом:
— Встань, отрок.
Кассарион встал.
— Мне тоже повезло, — произнес Аманданте, пересекая просторную комнату. Его сапоги тихо цокали по лакированному паркету. — В моей жизни было много любви. Я люблю свою планету, свой долг, народ, хотя некоторая его часть убеждена в противоположном, и люблю свою жену, — Аманданте сделал паузу, взгляд его стал печальным. — Особенно свою жену. Она единственная моя слабость. Ее поступок был для меня ударом.
— Понимаю, — ответил Кассарион.
Для человека, который любит, предательство близкого очень болезненно.
— У Амаранты всегда было слабое здоровье. Жена родила мне единственного сына, и больше не смогла. Я не настаивал, боялся, что потеряю ее… и благодарен ей за этот великий подарок. Жаль, что я не смог сохранить ее, облегчить страдания… судьба бывает жестока. У меня есть все ресурсы вселенной, но спасти жизнь любимой мне не под силу. Есть в этом какая-то ирония, — произнес император, в его грубом басе сквозила печаль.
Все, что происходило, было очень странно. Такой откровенности от высшего представителя власти Кассарион совсем не ожидал. На его памяти не приходилось ни одной встречи, где Император позволял обнажить свою душу. Для всех он был недосягаем, словно далекое солнце в небе. Аманданте вел себя гордо, величественно, неся свой титул на широких плечах с исключительно королевской выдержкой.
Император подавлял волю всех, кто приближался к нему. Исключение составляла только его жена — Амаранта, единственная, на которую его дар не действовал. У всех остальных его образ вызывал трепет и страх. А как же иначе, если при одном виде Императора колени подгибались сами и лик опускался долу? Дар подавления умел ломать волю, не каждый мог выдержать его без последствий для себя.