Мимо столовой с длинным столом, за которым мы играли в счастливую семью. Мимо гостиной с камином, который никогда не разжигали. Мои шаги замедлились у массивных дубовых дверей в конце восточного крыла.
Библиотека.
Сулейман редко бывал здесь, предпочитая кабинет в офисе, а Кайрат, как мне казалось, вообще не брал книг в руки, если это не было меню в дорогом ресторане. Это место казалось самым безопасным. Самым нейтральным.
Я толкнула тяжелую дверь. Она открылась бесшумно, впуская меня в царство запахов старой бумаги, кожи и полированного дерева.
Здесь было темно, только лунный свет пробивался сквозь высокие, от пола до потолка, окна, задернутые тяжелыми бархатными шторами. Я не стала включать свет, наслаждаясь полумраком. Пройдя вдоль рядов книг, уходящих под самый потолок, я провела пальцами по корешкам. Толстой, Достоевский, Хемингуэй, редкие издания по архитектуре, тома по истории искусств.
Это была не просто декорация, купленная дизайнером для статуса. Эти книги читали. У некоторых были потертые корешки, где-то торчали закладки.
Я подошла к массивному письменному столу, стоявшему у окна. Он был идеально чист, если не считать бронзового письменного набора и одинокой книги, лежащей с краю. Я машинально коснулась кожаной обивки кресла. Оно было холодным.
Мой взгляд упал на нижнюю полку стеллажа за столом. Там, в тени, что-то блеснуло. Это было не похоже на книгу. Любопытство, которое сгубило кошку, толкнуло меня вперед. Я опустилась на корточки и потянула предмет на себя.
Это была фоторамка. Серебряная, потемневшая от времени, лежащая лицом вниз, словно кто-то спрятал её, не в силах ни выбросить, ни смотреть на неё.
Я медленно перевернула её. Лунный луч упал на стекло, осветив черно-белый снимок.
Сердце пропустило удар.
На фото была женщина. Невероятно красивая, с тонкими, аристократичными чертами лица и длинными темными волосами, рассыпанными по плечам. Она сидела на качелях в саду — том самом саду, который сейчас был идеально подстрижен и безжизнен, но на фото он утопал в цветах. Она смеялась, откинув голову назад, и в этом смехе было столько жизни, столько света, что мне стало больно на неё смотреть.
А рядом с ней, обнимая её за шею, стоял мальчик. Лет семи. С серьезными темными глазами и упрямым подбородком.
Кайрат.
Даже тогда, в детстве, он смотрел на неё с таким обожанием, словно она была центром его вселенной. На фото он не был тем надменным чудовищем, которым стал сейчас. Он был просто ребенком, который любил свою маму.
Я перевела взгляд на женщину. Ее глаза… У неё были его глаза. Или, вернее, у него были её. Но если у Кайрата они были черными дырами, поглощающими свет, то у неё они сияли.
Дата в углу снимка говорила, что фото сделано пятнадцать лет назад.
Я поняла. Внезапно, резко, как удар под дых, я все поняла.
Этот дом не был мавзолеем для нас. Он был мавзолеем *для неё*. Каждая ваза, каждая книга, каждый угол здесь хранили память о женщине, которая наполняла эти холодные стены смехом. А потом появились мы. Я и моя мама. Чужаки. Захватчики.
Моя мама, с её желанием «добавить уюта», меняла шторы, переставляла мебель, расставляла свои безделушки, наивно полагая, что делает этот дом лучше. Она не понимала, что каждым своим действием она стирает следы той, кого Кайрат все еще оплакивал где-то глубоко внутри своей искалеченной души.
Мы не просто приехали сюда жить. Мы вторглись в святилище.
— Любишь копаться в чужом грязном белье, Карина?
Голос прозвучал из темноты так внезапно, что я вздрогнула и едва не выронила рамку. Фотография со стуком ударилась о деревянный пол, но стекло, к счастью, не разбилось.
Я резко обернулась.
Кайрат стоял в дверях. Он все еще был в тех же брюках, что и в клубе, но рубашки на нем уже не было. Его торс был обнажен, и в полумраке я видела рельеф мышц, напряженных, как стальные тросы. Волосы были влажными — он тоже был в душе, — но запах вина все еще витал вокруг него, смешиваясь с ароматом геля для душа и его собственной злостью.
Он не включил свет. Он просто стоял там, в проеме двери, блокируя единственный выход, и смотрел на меня.
— Я… я не знала, что ты вернулся, — мой голос дрогнул, но я заставила себя выпрямиться.
— Очевидно, — он сделал шаг в комнату. Медленный, хищный шаг. — Иначе ты бы не шныряла здесь, как крыса, выискивающая крошки.
— Я не шныряю, — огрызнулась я, чувствуя, как страх уступает место привычной защитной агрессии. — Я просто не могла уснуть.