— Вставай, соня, — сказал он, ставя кофе на тумбочку. — Дорогу открыли час назад.
Я села, протирая глаза.
— Ты принес мне кофе?
— Это помои, а не кофе, но это единственное, что здесь есть, — он бросил мне пакет. — И круассан. Тоже, скорее всего, резиновый.
Я улыбнулась. Это было… заботливо. По-своему. По-кайратовски грубо, но заботливо.
Обратная дорога была странной. Мы почти не говорили, но молчание больше не давило. Кайрат включил радио — тихий джаз, а не свои обычные агрессивные биты. Я смотрела на его руки на руле и ловила себя на мысли, что мне нравится, как уверенно он ведет машину.
Когда мы подъехали к особняку, ворота медленно распахнулись. Идеальный газон, белые колонны, статуи. Мраморный мавзолей, как он его назвал. Теперь я смотрела на этот дом его глазами. И он действительно казался холодным.
Кайрат заглушил мотор. Мы сидели еще минуту, не выходя. Магия ночи и мотеля начала рассеиваться под строгим взглядом окон особняка.
— Слушай, — он повернулся ко мне, положив руку на спинку моего сиденья. — Насчет того, что было вчера…
— Никто не должен знать? — предположила я.
— Нет, — он покачал головой, и его взгляд стал серьезным. — Я хотел сказать… спасибо, что не стала ныть. Ты держалась достойно.
Это было лучшее признание, которое я могла от него получить.
— Ты тоже ничего, для мажора, — парировала я.
Уголок его губ дрогнул в намеке на улыбку.
— Иди в дом. Мать наверняка уже обрывает телефоны. Я заеду позже.
Я вышла из машины, чувствуя, как свежий утренний воздух наполняет легкие. Я шла к дверям, и спиной чувствовала его взгляд. Но на этот раз это был не прицел снайперской винтовки. Это был взгляд человека, который прикрывает тебе спину.
Я вошла в холл и сразу же наткнулась на Елену.
— Карина! Господи! — она бросилась ко мне. — Где ты была? Телефон выключен! Мы чуть с ума не сошли!
— Все в порядке, мам, — я обняла ее, но мои мысли были все еще там, в салоне «Гелендвагена».
Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я вдруг почувствовала слабый, едва уловимый запах.
Я открыла дверь своей спальни и замерла.
На моей кровати, аккуратно сложенная, лежала небрежно брошенная вчера рубашка. Но рядом с ней… в воздухе витал отчетливый аромат сандала и дорогого табака.
Кайрат был здесь. До того, как поехал меня искать? Или…
Я подошла к столу. Мои учебники были сдвинуты. А сверху лежал маленький, сложенный вдвое листок бумаги. Я развернула его.
Там не было ни подписи, ни приветствия. Только одна фраза, написанная его размашистым, резким почерком:
*«Война еще не закончена. Но правила меняются».*
Я прижала записку к груди, чувствуя, как сердце начинает отбивать бешеный ритм. Ночной рыцарь снял доспехи, но лишь для того, чтобы сменить тактику. И я боялась признаться себе, что эта новая игра пугает меня гораздо больше, чем открытая вражда. Потому что в ненависти все просто. А там, где рождается чувство, правил больше нет.
Глава 6: Запретные искры
Запах страха обычно кислый, как прокисшее молоко, но запах опасности в моей комнате имел совсем другие ноты: сандал, цитрус и терпкий, дорогой табак.
Я стояла посреди своей спальни, сжимая в руке листок бумаги, словно это была не записка, а граната с выдернутой чекой. Буквы, выведенные его резким, размашистым почерком, казалось, пульсировали в такт моему бешеному сердцебиению.
*«Война еще не закончена. Но правила меняются».*
Я поднесла листок к лицу, вдыхая аромат. Это было безумие. Я должна была злиться. Я должна была чувствовать себя уязвленной тем, что он вторгся в мое личное пространство, пока я спала в том мотеле, или пока ехала домой. Он был здесь. Он ходил по этому ковру, возможно, касался спинки моего стула, смотрел на мои книги. Раньше мысль о присутствии Кайрата Алиева в моей комнате вызывала бы у меня желание установить на дверь амбарный замок и вызвать службу дезинфекции. Но сейчас…
Сейчас по позвоночнику пробежная странная дрожь. Это было не вторжение варвара, желающего разрушить всё вокруг. Это была метка. Как хищник помечает территорию, давая понять другим: «Здесь занято».
Я посмотрела на рубашку, лежащую на кровати. Та самая, которую я залила вином. Он вернул её? Нет, это была *моя* рубашка, которую он, видимо, забрал из прачечной или химчистки, чтобы положить сюда. Это был жест. Символ того, что тот вечер с вином и унижением теперь переписан.
— Карина? — голос мамы за дверью заставил меня вздрогнуть.
Я поспешно сунула записку в карман своих широких джинсов и обернулась как раз в тот момент, когда дверь открылась. Елена выглядела взволнованной, но счастливой. На ней было легкое домашнее платье, и она совершенно не вписывалась в холодную геометрию этого «мраморного мавзолея». Она была единственным живым пятном в этом доме.