Я встала, чувствуя дрожь в ногах, и начала собирать их. Одну за другой. Мои пальцы тряслись. Я спрятала пуговицы в ящик прикроватной тумбочки, словно улики.
Нужно было идти в душ. Смыть с себя запах его кожи, запах секса и безумия. Нужно было снова надеть броню безразличия, натянуть оверсайз-свитер и спуститься вниз, к завтраку, где сидит моя мама, ничего не подозревающая, и Сулейман — человек, который держит наши жизни в своем стальном кулаке.
В душе я стояла под кипятком до тех пор, пока кожа не покраснела, но холод внутри не уходил. Я смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Серые глаза казались темнее, глубже. В них поселился страх. Не за себя. За него.
Кайрат объявил войну отцу. Но разве можно выиграть войну у бога? А в этом городе, в этом доме Сулейман Алиев был именно богом. Карающим, всевидящим и не прощающим ошибок.
***
Когда я спустилась в столовую, там царила та самая давящая тишина. Звон серебряных приборов о фарфор звучал как выстрелы.
Мама сидела с прямой спиной, но я видела, как напряжены её плечи. Она улыбнулась мне — той самой вымученной, ломкой улыбкой, которой она пыталась склеить трещины в нашей новой "идеальной" семье.
— Доброе утро, милая, — её голос дрогнул. — Как спалось?
— Нормально, — солгала я, садясь на свое место. Стул скрипнул слишком громко.
Сулейман сидел во главе стола. Он не читал новости на планшете, как обычно. Он не пил кофе. Он просто сидел, сцепив руки в замок перед собой, и смотрел на пустую тарелку. Его лицо было высечено из гранита, непроницаемое и жесткое.
Кайрата не было.
— Где Кайрат? — вопрос вырвался раньше, чем я успела прикусить язык.
Сулейман медленно поднял на меня глаза. В его взгляде не было привычного холодно-оценивающего выражения. Там была тьма. Абсолютная, бездонная чернота, от которой у меня по спине пробежал мороз.
— У Кайрата... возникли неотложные дела, — произнес он. Голос звучал ровно, но в нем слышался скрежет металла. — Ешь, Карина. Тебе понадобятся силы.
У меня перехватило горло. *Тебе понадобятся силы.* Эта фраза прозвучала не как забота, а как приговор перед казнью.
Я попыталась проглотить кусок тоста, но он встал поперек горла. Я чувствовала: он знает. Не может не знать. В этом доме у стен есть уши, а у камер наблюдения — память. Кайрат был неосторожен. Мы оба были неосторожны, ослепленные страстью и отчаянием. Взломанный замок, его ночной визит, мой крик, который, возможно, не заглушили стены...
— Сулейман, дорогой, — мама попыталась разрядить обстановку, нервно теребя салфетку. — Мы обсуждали подготовку к Благотворительному балу. Карине нужно выбрать платье. Может быть, мы сегодня...
— Балу не будет, — отрезал Сулейман, не глядя на неё.
Мама замерла.
— Как не будет? Но приглашения уже разосланы, пресса...
— Для этой семьи, Елена, светская жизнь временно приостановлена, — он наконец перевел взгляд на жену, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с брезгливостью. — До тех пор, пока мы не вычистим грязь из нашего дома.
Слово «грязь» упало в центр стола, как дохлая крыса.
Я выронила вилку. Она со звоном ударилась о тарелку. Сулейман медленно перевел взгляд на меня.
— Карина, зайди ко мне в кабинет через десять минут.
— Сулейман, что происходит? — голос мамы сорвался на визг. — Ты пугаешь меня. Что сделала Карина?
Он встал. Его огромная фигура заслонила свет из окна.
— Дело не только в том, что сделала она. Дело в том, что они сделали оба. И в том, что я позволил этому случиться под моей крышей.
Он вышел, не оборачиваясь. Двери захлопнулись, оставив нас с мамой в звенящей пустоте.
— Карина? — мама схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными. — О чем он говорит? Какая грязь? Это из-за той фотографии в университете? Я же объяснила ему, что это фотомонтаж, что это просто злые языки...
Я посмотрела на мать. Я любила её, но в этот момент я ненавидела её наивность. Её желание закрыть глаза на реальность, лишь бы сохранить иллюзию счастливой жизни в золотой клетке.
— Прости, мам, — прошептала я, высвобождая руку. — Я должна идти.
— Карина!
Я не стала слушать. Я вышла в холл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг по мраморной лестнице отдавался гулким эхом. Я поднималась на эшафот.
***
Дверь кабинета была приоткрыта. Я толкнула тяжелую дубовую створку и вошла.
Запах дорогой кожи, старых книг и озона. Сулейман стоял у окна, заложив руки за спину. Он смотрел на огромный сад, где садовники стригли идеально ровные кусты. Идеальный мир, в котором не было места таким ошибкам, как мы с Кайратом.
Но он был не один.