В кресле для посетителей сидел Кайрат.
Он выглядел так, словно только что вышел с ринга после двенадцати раундов. Рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, волосы взъерошены. На скуле наливался синяк — свежий, которого не было вчера ночью. Правая рука, та самая, которой он сжимал меня, была небрежно перебинтована, но сквозь бинт проступала кровь.
Увидев меня, он дернулся, чтобы встать, но Сулейман, не оборачиваясь, произнес:
— Сидеть.
Голос отца был тихим, но в нем было столько власти, что Кайрат, стиснув зубы, остался на месте. Его глаза встретились с моими. В них была тревога. И ярость. Бешеная, клокочущая ярость загнанного зверя.
— Закрой дверь, Карина, — приказал Сулейман.
Я повиновалась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Сулейман повернулся. На его столе лежал планшет. Он коснулся экрана, и тот ожил.
— Я готов прощать многое, — начал он, медленно обходя стол. — Юношеский максимализм, драки, разбитые машины, даже проваленные экзамены. Я списывал это на возраст, на темперамент, на... отсутствие материнского воспитания.
Он остановился напротив Кайрата, опираясь руками о столешницу.
— Но есть вещи, которые я не прощаю. Предательство. Ложь. И инцест.
Слово ударило меня под дых.
— Мы не родственники, — выдохнула я. Мой голос звучал жалко в этом огромном кабинете. — Мы не по крови...
— Вы — брат и сестра перед законом и перед обществом! — рявкнул Сулейман, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнул массивный бронзовый пресс-папье. — Моя фамилия — это бренд! Это репутация, которую я строил тридцать лет! А вы... вы решили втоптать её в грязь, как дешевую тряпку.
Он схватил планшет и развернул его к нам.
Это было не фото Жанны. Это была запись с камеры видеонаблюдения в коридоре. 3:45 утра. Кайрат выходит из моей спальни. Он без рубашки. Он останавливается у двери, прижимается к ней лбом, словно не в силах уйти. Его рука все еще лежит на дверной ручке. Выражение его лица... даже на черно-белой зернистой записи было видно это выражение. Это не было лицо брата. Это было лицо мужчины, который только что оставил свое сердце в чужой комнате.
— Охрана принесла мне это час назад, — сказал Сулейман, брезгливо бросая планшет обратно. — Начальник службы безопасности спросил, стоит ли увольнять ночную смену за то, что они пропустили «нарушение периметра».
— Не смей трогать охрану, — прорычал Кайрат. — Это я отключил датчики движения в коридоре.
— О, я знаю, — Сулейман усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Ты всегда был умным мальчиком, Кайрат. Но недостаточно умным, чтобы понять: в моем доме я вижу всё.
Он перевел взгляд на меня. Я чувствовала себя голой, грязной, уничтоженной.
— Ты, — он указал на меня пальцем. — Я принял тебя. Я дал тебе дом, образование, деньги. Я думал, ты отличаешься от тех пустышек, которые крутятся вокруг моего сына ради его кошелька. Я думал, у тебя есть гордость. А ты оказалась обычной шлюхой, которая решила, что лучший способ закрепиться в этой семье — это раздвинуть ноги перед наследником.
— Не смей так с ней разговаривать! — Кайрат вскочил. Стул с грохотом отлетел назад.
Сулейман даже не моргнул.
— Сядь, Кайрат. Или ты хочешь, чтобы я продолжил разговор не с тобой, а с её матерью? Хочешь, чтобы Елена узнала, во что превратилась её скромная дочка?
Кайрат замер. Его грудь тяжело вздымалась. Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах боль. Он знал, что мама не переживет этого. Её сердце, её вера в нас, её хрупкое счастье — всё это будет уничтожено.
— Чего ты хочешь? — глухо спросил Кайрат.
Сулейман поправил манжеты своего пиджака. Он снова стал деловым, холодным бизнесменом, заключающим сделку.
— Я хочу навести порядок. И я его наведу. Прямо сейчас.
Он подошел к сейфу, встроенному в стену за панелью красного дерева, набрал код и достал папку с документами.
— Карина, — он не смотрел на меня, перелистывая бумаги. — Твой перевод в университет Томска уже оформляется. Мои юристы связались с ректоратом час назад. Самолет вылетает сегодня вечером в 19:00. Там тебя встретят, поселят в общежитие. Оплату учебы я сохраню — считай это выходным пособием. Но на этом моя щедрость заканчивается. Ты исчезнешь из нашей жизни. Ты не будешь звонить, писать и искать встреч. Для всех мы придумаем легенду: тебе не подошел климат, ты решила сменить специальность... Мне плевать, что именно скажут люди, главное — тебя здесь не будет.
Томск. Сибирь. Тысячи километров отсюда. У меня закружилась голова.
— А если я откажусь? — спросила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
Сулейман поднял бровь.
— Тогда твоя мать узнает правду. Узнает во всех подробностях. С видео, с фотографиями. И, разумеется, наш брак будет аннулирован. Она останется на улице, без копейки, с позором дочери-развратницы. Ты этого хочешь для неё?