— Кайрат... мы останемся ни с чем, — всхлипнула я, цепляясь за лацканы его рубашки. — Он уничтожит нас.
— Пусть попробует, — он криво усмехнулся. — У меня есть руки. У меня есть голова. И у меня есть ты. Нам хватит.
Он повернулся к моей матери. Елена рыдала, закрыв лицо руками.
— Простите, Елена, — бросил он коротко. — Но вашу дочь я забираю. На этот раз — по-настоящему.
— Пошли вон! — взревел Сулейман. — Вон отсюда! Оба! Чтобы духу вашего здесь не было!
Кайрат сплел свои пальцы с моими. Его ладонь была горячей и шершавой.
— Идем, — сказал он мне. — Не оборачивайся.
И мы пошли.
Мы спустились по ступеням, мимо пылающей машины, жар от которой был невыносим, мимо растерянного таксиста, мимо разбросанных вещей.
— Мой чемодан... — дернулась я.
— Тебе это не нужно, — отрезал Кайрат, увлекая меня за собой к воротам. — Мы начнем с нуля. Абсолютного нуля.
Мы вышли за массивные кованые ворота особняка. Охрана расступилась перед нами, не смея поднять глаз. Никто не решился остановить сына хозяина, который только что сжег полмиллиона долларов ради девчонки.
Дождь начал накрапывать сильнее. Холодные капли падали на лицо, смешиваясь со слезами, смывая макияж, смывая страх.
Мы шли по обочине дороги. Позади, в резиденции Алиевых, выли сирены и суетились люди, пытаясь потушить остатки его прошлой жизни. А впереди была темная трасса, ведущая в город.
У нас не было машины. У нас не было зонта. У меня не было даже куртки — я оставила её в чемодане.
Кайрат снял с себя пиджак и накинул мне на плечи. Он остался в одной промокшей рубашке, которая липла к его широким плечам.
— Тебе холодно, — сказала я, пытаясь вернуть пиджак.
— Мне жарко, — ответил он, крепче сжимая мою руку. — У меня внутри всё горит, Карина.
Мы шли молча минут двадцать, пока огни особняка не скрылись за поворотом. Только тогда напряжение начало отпускать, уступая место осознанию безумия того, что произошло.
— Где мы будем ночевать? — спросила я, когда мы вышли к автобусной остановке на окраине города. Мои туфли промокли насквозь.
Кайрат пошарил в карманах. Достал пачку промокших купюр и несколько монет. Усмехнулся.
— Карты заблокированы, телефон, думаю, тоже скоро отключат, — констатировал он без тени сожаления. — На «Хилтон» не хватит. Но на мотель на выезде — вполне.
Он посмотрел на меня с тревогой.
— Ты жалеешь? Скажи честно. Ты могла сейчас ехать в аэропорт, в тепле...
Я остановилась и развернула его к себе. Посмотрела на его мокрое лицо, на капли дождя в его ресницах, на сбитые костяшки его правой руки.
— Ты идиот, Кайрат Алиев, — сказала я, и мой голос сорвался. — Ты сумасшедший, безрассудный идиот.
Он напрягся, ожидая упреков.
— Но я люблю тебя, — выдохнула я. — Я люблю тебя больше, чем ненавидела этот дом. Больше, чем боялась твоего отца.
Его глаза вспыхнули. Он рванул меня к себе, вжимая в мокрое тело, и накрыл мои губы поцелуем. Это был не тот злой, жадный поцелуй, как раньше. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй человека, который только что выиграл войну, потеряв армию, но сохранив королеву.
Мы стояли под дождем, на грязной остановке, целуясь так, будто завтра не наступит. Мимо проносились машины, обдавая нас брызгами, но нам было плевать.
***
Комната в мотеле была крошечной, с облупившейся краской на стенах и запахом дешевого табака. Кровать скрипела при малейшем движении. После мраморных хором Алиева это место казалось конурой.
Но когда Кайрат закрыл дверь на хлипкую щеколду, я почувствовала себя в большей безопасности, чем за трехметровым забором особняка.
Он сидел на краю кровати, пытаясь размотать мокрый бинт на руке. Ткань присолха к ранам.
— Дай я, — я опустилась перед ним на колени.
Он попытался отдернуть руку.
— Не надо, там грязно. Вид не для слабонервных.
— Я больше не слабонервная, — твердо сказала я. — Я девушка парня, который сжег Ferrari. Меня сложно чем-то испугать.
Он слабо улыбнулся и позволил мне заняться его рукой. Я осторожно снимала бинты. Костяшки были разбиты в мясо — следы его разговора со стеной в гараже, видимо, перед тем, как он принял решение.
— Больно? — спросила я, дуя на раны.
— Нет, — он смотрел на меня сверху вниз, изучая каждый сантиметр моего лица. — Больно было, когда я думал, что ты улетишь. Это была агония, Карина. Настоящая физическая боль. Я понял, что если останусь там, среди этого золота, я просто сдохну. Превращусь в него. В Сулеймана.
Я подняла голову и прижалась щекой к его ладони.
— Мы справимся? — спросила я тихо. — У нас ничего нет. Ни денег, ни жилья, ни работы. Университет... отец наверняка перекроет мне кислород и там.