– Да.
– Сколько?
– Ну если тебя не собьёт автобус или не скосит короновирус, то вполне дотянешь до старости.
– Ты спятил? – Ада отшатывается от меня и прижимает ладонь к сердцу.
– Это точно, столько денег в тебя неблагодарную вбухал. Точно лох, как ты и предполагала.
– Ты дурак, это же целый миллион.
– Немного больше, учитывая сопутствующие траты. Но не переживай, у меня их было два, так что как-нибудь переживу.
– Мирон, – Ада качает головой и смотрит на меня своими огромными, расширенными от шока глазами.
– Скажи еще, что я права не имел.
– Не имел, – она глотает воздух губами и растерянно замолкает.
– Ну прости. И давай, спускайся к нам смертным. Живи теперь как-нибудь. Хоть на работу устроишься. Поймешь, как это вообще, когда деньги тебе не папик выделяет, а самой приходится шевелиться.
– Сволочь, – Ада осела в кресло и закрыла лицо руками.
Отлично.
Опять накрывает волной ярости и хочется эту сучку неблагодарную придушить. Что не сделай, все не то и все мало. Да что ей вообще от мужиков и от жизни надо?
– Ада, – кладу на лицо прохладные ладони и растираю его, – я от тебя ничего не требую и ни к чему не принуждаю. Ты свободна и можешь идти на все четыре стороны. Живи как хочешь и оставь меня уже в покое.
Она медленно встает и отворачивается, делает пару шагов к выходу. Ада до последнего Ада. Даже спасибо хуй сказала. Сука меркантильная. Останавливается и оборачивается вся белая.
– Ты идиот.
– Ну спасибо, – сил мои больше нет это ее эгоизм терпеть. Перед глазами застилает красный дым. Медленно встаю из-за стола и иду в ее сторону с твердым намерением наконец придушить. Останавливаюсь всего в шаге от Ады и замираю.
Такого я еще в этой жизни не видел. Из огромных глаз размером с монету начинают катиться крупные слезы. Я в курсе, что все люди плачут и Ада, конечно, тоже физически может. Но все же.
– Ты что не понимаешь, что все это для тебя было, дурак? – отчаянно подрагивает ее голос и в мою грудь врезается кулачок?
– Да о чем ты вообще? – растерянно тяну к ней ладонь и стираю со щеки влагу, точно настоящие.
– Я же всегда тебя любила, с того долбаного свидания, – Ада срывается на крик, – Просто позволить себе не могла. Ни себе, ни тебе. У меня же не было будущего, только конечный срок и больничная койка. И спустя эти кошмарные четыре года ничего не изменилось. Даже сейчас мне тебе предложить нечего, – она закрывает лицо ладонями и тихонько всхлипывает, – я это тупик, Мирон. Мне ведь даже детей иметь нельзя.
В голове начали туго крутиться шестеренки. Смысл ее слов все никак не доходил.
– Повтори, – обхватываю запястья и пытаюсь оторвать ладони, прячущие ее лицо, но Ада не дает.
– Что повторить? – разносится из ладоней, глухо и напополам со всхлипами.
– Самое главное в этой твоей слезливой херне, – я терпеливо продолжаю отдирать ее пальцы. Ни в какую на меня смотреть не хочет.
– У меня никогда не будет детей, – шепчет Ада почти неслышно.
– Ада, не выводи, – отрываю наконец ладони и смотрю в зареванные глаза, – повтори.
– Я тебя люблю, – раздается сбивчивое признание и она жмурится, выдавая очередную порцию слез.
– Да ты просто, – с силой сжимаю хрупкие запястья и стискиваю зубы. Твою же мать!!! Да я ее всю жизнь!!! А она же!!! Ну вот как же? Я ей деньги за секс предлагал, сукой меркантильной называл, тварью бездушной, трахал как последнюю шлюху. А она, блядь, все терпела и молчала. Это что, самопожертвование такое? – долбаная мать Тереза, блядь.
– Ты не представляешь, какой была бы твоя жизнь рядом со мной все это время, – Ада отчаянно качает головой, – мой отец не пережил очередного отказа и слег с инфарктом. Он растаял у меня на глазах. А что было бы с тобой? – не сдается малышка.
– Господи, какая же ты дурочка, – жму Аду к себе и поверить не могу, что она так долго все это в себе носила.
– Я не дурочка, – она обнимает меня своими ладонями и утыкается в грудь, – это ты дурак. Мог бы жить себе счастливо и припеваючи. У тебя же все есть и девушка тоже.
– Ты моя девушка и другой нет, – целую темную макушку и поднимаю пушинку на руки, сажусь с ней на диван у окна, на котором я спал последнее время и прижимаю к груди свое беспокойное счастье.
– Правда? – еще один всхлип.
– Моя глупышка, – жму Аду к себе и поверить не могу, что она так долго все это в себе носила. Я считал ее конченой эгоисткой, а она, видите ли, решила, что так будет лучше. Всю душу мне на изнанку вывернула. Два раза.