— Закройте дверь и выйдете. Что столпились? — Катя прикрикивает на них и закрывает её от их взглядов своим телом, прижимает Милу к себе. И, когда дверь закрывается, Катя говорит, гладя её по волосам: — А я еще тебе тогда говорила, что от таких взглядов получаются дети, Мила, — по голосу можно понять, что это Катю забавляет.
— Катя, это не смешно, — Мила берет ещё в рот воды, споласкивает мерзкий вкус, сплевывает все в унитаз, а затем поднимается с трудом.
— А кто сказал, что мне смешно? — Катя закрывает крышку унитаза и нажимает на слив.
Звук кажется ужасно громким, если честно. Хотя за столько лет она должна была привыкнуть. Мила подходит к раковине, включает воду и умывает лицо, прежде чем ответить тихо:
— Я не беременна.
И зачем только врет, если через несколько месяцев все и так станет очевидно? Сейчас то она может скрыть все за объемными свитерами и кофтами, но еще пару месяцев и живот будет заметен. Синицкая точно заметила, что она поправилась. Но, что ей не свойственно, тактично промолчала.
Впрочем отмазка, что она просто поправилась, не будет работать очень долго.
Вот и Катя конечно не верит ей, скрещивает руки на груди и хмыкает:
— А я не акушерка, — Катя закатывает глаза. — У меня уже глаз за столько лет знаешь как наметан? Так что даже не пытается мне вешать лапшу на уши, Милена Николаевна, — Катя грозит ей пальцем.
Ей хочется материнского тепла сейчас, а Катя самое близкое к маме, что у неё есть, поэтому она подходит к ней и обнимает, устраивается щекой на её плече.
— Может быть это не его ребёнок, — шепчет Мила.
Тоже ложь. Катя знает это прекрасно, потому что тихо смеётся, поглаживая её по пояснице, где скопилось напряжение:
— Я тебя как облупленную знаю. Ты в него с детства влюблена. И спишь только с ним.
Спала.Все закончилось. Они теперь просто друзья. Как раньше. Но Кате об этом знать не обязательно, поэтому она молчит, прикрыв глаза и чувствуя усталость.
— Ты же понимаешь, что должна рассказать об этом? Этого тебе никак не скрыть.
Беременность не утаишь. Это уж точно. К тому же за всеми этими слоями одежды живот уже виден. И так сложно каждый раз себя удерживать от того, чтобы положить руки на живот и погладить его. Каждый раз приходится себя останавливать.
Интересно, какая у всех будет реакция? Только в реакции Саши она не сомневается: он будет зол. Нужно найти подходящий момент, чтобы всем рассказать, да? Но чем этот момент не идеален? Они уже видели, как она выворачивает “душу” перед унитазом, значит будут вопросы. И у неё есть ответы.
Мила отстраняется от Кати, и Катя, кажется, видит решимость на её лице, потому что хлопает её по плечу и шепчет ободряюще:
— Ты со всем справишься.
Куда она денется? Конечно справится.
Они возвращается обратно за стол, и ей сложно сложно оставаться спокойной, когда все смотрят на неё, а в глазах - вопросы. Нужно вот прямо сейчас и сказать. Проходит секунда, две, а затем она смотрит Вите в глаза и говорит:
— Я беременна.
Смотрит на него конечно, потому что это его ребенок.
В комнате повисает гробовое молчание.
тогда, ноябрь
Это и не было новостью. Задержка, усталость, тошнота, головокружение и чувствительно к запахам и так прекрасно дали понять, что она беременна. Врач только подтвердила это, выписала витамины и прочитала лекцию на тему того, что можно и что нельзя делать.
После визита к врачу она планировала поехать домой, но, садясь в такси, назвала совершенно другой адрес. Тверская улица, дом 19, 8 этаж. Вот где она стоит сейчас, уверенно нажимая на звонок. Это все нужно прекращать. И в самом деле, не может же он так долго обижаться на неё из-за глупой шутки. Уже месяц прошел, а он избегает её.
Сегодня или никогда, думает Мила. Нужно расставить все точки в их истории. Она не знает, сможет ли признаться в том, что любит его. Но то, что она беременна, она должна сказать. Витя заслуживает знать правду, это все-таки его ребенок тоже.
Мила прижимает ладонь к животу, чувствуя себя немного растерянно, но в тоже время как никогда целеустремленно. По крайней мере пока не открывается дверь и Витя стоит на пороге квартиры со скрещенными на груди руками, хмурый и неприветливый. А она стоит ему и улыбается, как дурочка.
— Нет, — вместо приветствия говорит Витя.
— Что “нет”? Я еще даже ничего не сказала, — её улыбка тут же пропадает.
Если честно, она не понимает, почему эта шутка так его расстроила. Но она его задела.
— Зато мне есть что сказать, — и лицо у него лишенное вообще каких-либо эмоций.
Это пугает её. Он никогда так холодно не смотрел на неё.
— Ты даже не пустишь меня в дом? — Мила спрашивает это достаточно игриво, даже улыбается, надеясь, что он улыбнется в ответ.
Но он не улыбается, не сдвигается с места даже, а затем отвечает:
— Если я пущу тебя в дом, мы оба знаем, чем это все закончится.
Эти слова будто пощечина. Она отшатывается от него, а затем, опустив глаза в пол, тихо говорит:
— А когда-то ты сказал, что двери твоего дома для меня всегда открыты.
Она не думала, что это как-то подействует на него, когда говорила это, но Витя тут же пропускает её в квартиру. Мила уже и не хочет заходить. Хочется сбежать отсюда как можно дальше. Но может быть уже поздно бежать от всего этого. Она как-то несмело ступает в прихожую и закрывает за собой дверь.
— Чай, вино, что-то покрепче? — предлагает Витя.
Он действительно хочет, чтобы она осталась подольше? Если бы не хотел, не предлагал бы сейчас выпить.
— Чай подойдёт.
Впрочем она бы сейчас не отказалась бы от вина. Но не в её положении пить. Витя оставляет её раздеваться в прихожей, а сам уходит на кухню. Она быстро раздевается и снимает пальто. В тумбе стоят её тапочки, но она не надевает их и идет на кухню. Витя ставит на стол вазочку с печенье, кипит на плите чайник, и на миг возникает ощущение, будто стоит ей сесть за стол, как все вернется на круги своя, будет обычная после рабочая рутина, где они ужинают, а затем валяются на диване или кровати, смотрят телевизор или говорят или занимаются кучей других дел.
Мила быстро моет руки, пока он разливает чай по кружкам и ставит их на стол. Теплая чашка, стоит ей дотронуться до неё, согревает. А вот Витин взгляд морозит похлеще минусовой температуры. Она берет овсяное печенье из вазочки, засовывает его в чай, позволяя воде размягчить его, а затем засовывает всю печенюшку в рот, и наблюдает за ним пока жует, склонив голову набок.
Он сказал, что ему есть что сказать. Ей тоже есть, что сказать. Но он отчего-то продолжает молчать, поэтому, проглотив печенье, она говорит:
— Я думаю, нам есть, что обсудить.
И одновременно с ней Витя говорит:
— Я хочу аннулировать наш уговор.
Вначале ей кажется, что ей это послышалось, поэтому она на всякий случай переспрашивает:
— Что? — и все равно чувствует, как земля уходит из под ног.
— Я хочу аннулировать наш уговор, — повторяет Витя. Он даже не смотрит на неё, занимая себя тем, что добавляет в стакан с чаем одну ложку сахара: — Если захочешь пожаловаться на меня Саше, валяй. Делай то, что считаешь нужным сделать, — он добавляет еще ложку сахара, а затем еще одну, и одну. Он пьет чай ровно с одной ложкой сахара. Ни ложкой больше. — Но я больше не хочу быть связанным с тобой этим уговором. Я больше не хочу-Вот говорит он, а мир рушится у неё с каждым его словом.
Она больше не хочет слушать его, не хочет знать, что он там больше не хочет.
Зачем тогда все это было? Зачем было избивать Кирилла? Зачем было делать вид, будто он не хочет, чтобы она принадлежала кому-то еще? Ревность только потому, что он считал её своей из-за уговора?
— Отлично, — Мила прерывает его с улыбкой. Что он так не хочет - это уже и так понятно. Возможно успел за эти недели найти себе кого-то более стоящего. Бороться за него она не собирается, не сейчас точно. — Я тоже больше не хочу. Как раз заехала, чтобы сказать тебе тоже самое, Витя, — её начинает подташнивать. Зря она ела печенье вообще. Но не зря приехала. И если он хотел поговорить об этом, то они поговорили. Она вскакивает с места, цепляет рукой чашку, и чай разливается по столу, она поднимает чашку быстро, обжигает руки, но не особо замечает этого, тараторя со скоростью пулемета: — Было весело и все такое, но будущего у нас с тобой нет. Так что давай останется просто друзьями, как это было раньше.