Служит?
Хочется рассмеяться. Или выцарапать ему глаза. Или хотя бы спросить, что именно он имеет в виду под "помог и служит". Но я молчу. Лицо — маска.
— Но ты ведь сам говорил… что он связался с не теми людьми. Что были… убийство, наркотики?
— Были, — кивает. — Он натворил глупостей. Молодой, горячий был. Но я дал ему шанс. Я не такой плохой, как ты привыкла считать. К тому же, я умею находить нужных людей.
И ломать их, он хотел сказать. Или приручать. Всё зависит от настроения.
Я прикусываю язык. Слишком много эмоций подступают к горлу.
— Но это не означает, — продолжает он, — что бродячему щенку место рядом с тобой, — каждое слово — как плеть. — Свою империю я ему не отдам.
Империю. Какое громкое слово для сети манипуляций, шантажа и страха. Хочется бросить ему в лицо: "Да подавись ты своей империей!". Но я улыбаюсь. Медленно, вежливо. Привычно.
— Конечно. Я уже сказала — меня не интересуют мужчины.
— Вот и замечательно, — довольно кивает он.
Пауза. Я поднимаю подбородок. И напоминаю о самом важном.
— Но меня интересует моя дочь.
Глава 13
Он замирает на мгновение. Не от раздражения — от чего-то куда более изощрённого. Он смакует паузу, как редкое вино. Медленно встаёт из-за стола, подходит к бару. Берёт бутылку, наливает себе воды. Или это водка? Джин? Его лицо ничего не выдаёт. Только безмятежность убийцы, знающего, что ты уже не выберешься.
Он пьёт. Не спеша. Пауза — как лезвие. Он тянет время и, как всегда, терзает мои нервы. Специально. Это излюбленная тактика — заставить меня дёргаться, а потом мягко «успокоить», вонзив нож поглубже.
— Это сложный вопрос, ты сама должна понимать, — говорит он, наконец, и всё равно не смотрит на меня. Словно то, что он сейчас произнесёт, не имеет ко мне никакого отношения. — Но после свадьбы… — бросает вскользь, обрывая на полуслове.
Словно мне и не нужно объяснять. Словно я и так должна догадаться.
— В твоих интересах наладить с Виктором отношения, — продолжает он всё тем же тоном равнодушного врача, объявляющего смертельный диагноз. — Постарайся найти общий язык с будущим мужем, чтобы он принял… эту девочку.
Я слышу каждое слово, как выстрел. Принял. Эту. Девочку. Не мою дочь. Не маленькую, любимую, нежную душу, которую я вынашивала и рождала в аду. А девочку, удобную деталь для мерзких манипуляций в семейном бизнесе.
Я глотаю воздух. Глотаю ярость, что поднимается волной, рвётся наружу. Мне хочется разорвать кресло, запустить стаканом в стену, завопить: «Она моя! Не трогай её!»
Но я не имею права.
Отец тем временем продолжает. Неторопливо. С наслаждением. Вонзая ядовитые иглы в моё сердце.
— А ещё лучше, — произносит он с кривой полуулыбкой, — преподнесём это как благородный жест. Девочка-сирота. Умершая подруга детства. Усыновление. Трогательно, согласись. Такой шаг Виктор точно оценит. Особенно если ты родишь ему сына, — добавляет, глядя на меня поверх стакана, и в его взгляде уже не полуулыбка — а триумф. Хищный. Самодовольный.
Он выпивает ещё один глоток. Медленно. Как будто тост за моё окончательное подчинение.
Меня начинает трясти.
Сирота? Подруга? У неё никогда не будет шанса назвать меня мамой? Она никогда не узнает, кто её настоящий отец?..
Я стискиваю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль удерживает от крика. От того, чтобы сорваться и разнести всё к чертям. Только ярость и беспомощность врываются в лёгкие с каждым вдохом.
— Я хочу увидеть её, — выдыхаю, с трудом сдерживая дрожь в голосе.
Он ставит стакан на стол. Медленно. С нажимом, будто ставит точку. Не спешит отвечать. Его молчание — пытка, методичная, рассчитанная.
Потом он поворачивается ко мне. Его глаза — зеркало льда.
— Рано.
— Это моё право! — голос срывается. Я даже не понимаю, что кричу. Я просто не могу больше сдерживать этот ком. Это слишком.
— Это моя перестраховка, — отрезает он, ни на секунду не повышая голос. — Я не уверен в твоей надёжности. Пока ты не станешь… частью структуры, я не могу рисковать.
Он подходит ближе. Метр. Полметра. Я чувствую его присутствие, как кислоту на коже. Голос — мягкий, почти ласковый. Именно это и пугает сильнее всего. Потому что он не кричит. Он не давит. Он просто говорит истину, которую ты не в силах изменить.
Его истину.
— Ты должна осознать одну очень важную вещь, Альбина, — произносит он, понижая голос почти до интимного шёпота, — если её отец… и мне плевать, кто это будет и как — узнает о ребёнке, ты больше никогда её не увидишь.