Но внутри — пусто.
Я смотрю на себя в зеркало. Идеальная кожа, безупречная укладка, сдержанное лицо, как у уверенной в себе женщины. Всё как надо. Но в отражении — не я.
Где-то глубоко за этим внешним лоском что-то скребётся. Неуловимое, неоформленное. Может быть, ярость. Может быть, отчаяние. Или всё сразу.
По дороге домой думаю. В машине тишина, отвлекают разве что редкие гудки за окном, от которых мысли разлетаются как листья на ветру.
Папа хочет идеальную картинку? Он её получит. Вот только внутри я уже не картинка. Я — открытая рана.
Мы подъезжаем к дому. Водитель открывает дверь. Я благодарю. Механически. Прохожу к двери. Не спеша. Каждый шаг словно пытка. Бросив взгляд на дом, отмечаю, что свет горит на первом этаже, а на втором — только в кабинете отца.
Прохожу в дом, иду коридором. Слышу шум в гостиной — прислуга накрывает на стол. Мне же нужно сначала подняться к себе и переодеться. Поворачиваю за угол — и едва успеваю притормозить.
Он.
Мы сталкиваемся буквально нос к носу. Узкий коридор, слишком близко. Я — в белой рубашке, без пиджака. Он в тёмном, как всегда. Я не отступаю. И он — тоже.
Мы молчим несколько секунд. А может, вечность. Он смотрит прямо на меня. Внимательно. Словно пытается добраться до того, что я прячу даже от себя. Мои пальцы мёрзнут. Горло пересохло. Хочется сделать шаг в сторону, сказать что-нибудь колкое, отмахнуться — но я стою. Он тоже не двигается. Лицо спокойное. Слишком. Только глаза…
Глаза сумасшедшие выдают его.
Он почти не мигает. Только дышит. Медленно. Тяжело. Как будто борется с чем-то внутри.
А потом я вдруг понимаю, что его рука мягко сжимает моё плечо. Я даже не заметила, когда его ладонь оказалась там. Чтобы… поддержать? Чтобы я не оступилась?
Я не оступаюсь.
Я падаю. Внутри.
В эту чёртову пустоту, где он всё ещё мой Тимоша, а я его хорошая девочка.
Его рука остаётся на мне чуть дольше, чем нужно.
— Осторожнее, — выдыхает он хрипло.
Голос царапает, будто наждачкой по коже. Я помню этот тембр. Помню, как он звучит в темноте, у меня над ухом, когда он сам внутри. Сердце дергается. И встаёт в горле.
Он медленно приближается. Буквально на полшага. Между нами уже нет воздуха. Только напряжение. Слишком плотное, чтобы дышать.
…Его рука всё ещё на моём плече.
Он ближе, чем можно. Ближе, чем правильно.
И в этой невозможной близости я вдруг позволяю себе…
…всмотреться.
Тень от ресниц, чуть неровный изгиб носа. Наверное, он когда-то был сломан. Скулы острые, будто вырезаны стеклом. Губы — те самые губы, от которых я до сих пор просыпаюсь по ночам, сгорая между бёдер.
Я вижу, как на шее, у самого ворота рубашки, проступает край татуировки. Её линия будто зовёт пальцы — дотронься. Проведи. Запомни. Я вспоминаю, каково это — гладить его грудь, от шеи вниз, по ребрам, скользить под ткань. Представляю, какая она там, татуировка. Только на шее? Или ложится на грудь? Или покрывает спину?
Я незаметно вдыхаю чуть глубже. От него пахнет теплом, ветром, толикой сумасшествия и тоннами безрассудства. Так пахнет дом. Потерянный. Мой.
Я не шевелюсь. Только смотрю. И в этом взгляде — всё, что я себе не позволяла. Всё, что зажала в кулак, чтобы не сломаться.
Я смотрю на его губы.
Он — на мои.
Его взгляд переходит грань. Тяжёлый, хищный. В нём — голод. Настоящий, мужской, тот, от которого у женщин по коже идёт дрожь. Такой, каким он смотрел на меня только раньше. Когда мы были «мы».
Он тянется ближе. Медленно. Почти касается. Его дыхание обжигает губы. Его рука едва касается талии — как будто по ошибке. Но не отдёргивает. Жилка на шее отчаянно пульсирует. Я вижу это. Вижу, как перехватывает дыхание. Как он сам дрожит едва заметно. Вся маска контроля трещит.
У обоих…
Я тоже тянусь. Неосознанно. Не могу не тянуться. Сердце колотится так, что, кажется, слышно в стенах. Его рука напрягается — сильнее. Вот сейчас… ещё немного…
И вдруг всё рушится.
Он будто ломается. Напряжение проходит по телу волной. Рука замирает. Лицо — каменеет. В одну секунду хищник превращается в ледяную статую. Глаза… стекленеют. Пустота. Бездна. И в ней — ни капли жалости.
Он делает шаг назад. Отрывается. Смотрит с неизвестно откуда взявшимся отвращением. Как будто всё, что было мгновение назад — это бред, наваждение.
— Ты что, правда думала, что я тебя поцелую? — усмехается. Холодно. С презрением. — Серьёзно, Альбина?
В его голосе — яд. Насмешка. Словно я — грязь на ботинке. Лицо каменное, глаза горят, но он прячет огонь под маской безразличия.