— Мне кажется, ты недооцениваешь мои способности вести душевные беседы, — продолжает он, оперевшись рядом.
— Возможно. Но пока у меня не было ни одного случая, чтобы захотелось их переоценить.
— Ты злая.
— Не злая. Здравомыслящая.
Бросаю на него беглый взгляд. Он снова улыбается. Он делает глоток, не сводя с меня взгляда.
— А если бы всё сложилось иначе? — голос его мягкий, почти интимный. — Ты когда-нибудь думала об этом?
— О чём? — я поворачиваю к нему голову.
— О нас. Если бы мы познакомились при других обстоятельствах, думаешь, мы бы не нашли общий язык?
Я делаю глоток. Небольшая пауза, прежде чем ответить:
— Ты наивный романтик, Виктор, или заигрался?
— Нет. Я просто думаю, что ты не даёшь нам шанса.
Я усмехаюсь. Тонко. Почти невидимо.
— Это называется интуиция.
Или рвотный инстинкт.
Он не обижается. Чувствую, что смотрит на меня внимательно. Его ладонь касается моей поясницы. Почти невесомо. Тёплая. Нежная. Но всё равно хочется сбросить её, даже если вместе с кожей.
Я вздрагиваю внутри, но снаружи — всё ещё камень. Делаю ещё один глоток. Почти на донышке. Он ставит свой бокал на перила.
— Может, ты просто боишься?.. — его голос ниже, медленнее, почти вкрадчивый шепот. — Или... слишком долго была одна?
Его лицо всё ближе.
— Не стоит, — говорю, глядя перед собой. Голос чуть хрипит.
— Почему?
Я не отвечаю. А он смотрит. Так, словно сам верит в свои слова.
— Альбина, — шепчет уже с противной, неуместной нежностью. — Всё можно изменить. Мы можем всё изменить. Мы не обязаны играть за чужими правилами. Мы можем создать свои. Достаточно только захотеть.
Поворачиваюсь. Хочу ответить, чтобы засунул себе свои хотелки в одно место. Но не успеваю.
Он наклоняется и прижимается к моим губам своими. Осторожно. Словно пробует. И правильно. Попытался бы сунуть язык — откусила бы к чёртовой матери. А так… я цепенею от неожиданности. Мои открытые глаза расширяются.
Я сжимаю в руке бокал. Сильно, сдерживаясь, чтобы не разбить его об голову Виктора.
И тут…
Я замечаю его.
Он стоит чуть поодаль, в полумраке, у колонны. Тень от крыши скрывает лицо, но я узнаю. Узнаю всегда.
Его взгляд — прямой, острый, как лезвие. Слишком далекий, чтобы что-то сказать. Но слишком жгучий, чтобы не почувствовать.
Он смотрит.
На нас.
На меня.
Видит всё.
Замирает.
Секунда — и он взмахивает рукой. То, что он держал, летит в балюстраду с такой силой, будто он пытался разбить не стекло или камень, а собственную ярость.
Тишину разрывает звон стекла.
Ужас пронзает моё тело.
Я дёргаюсь ещё до звука. Сжимаю свой бокал сильнее. Он трещит и трескается, но я не сразу это понимаю. Я не чувствую боли, но замечаю, как красная струйка стекает между пальцами по руке.
Виктор отшатывается, оборачивается, но тут же хватает меня за руку:
— Ты порезалась!
Я чувствую, как его пальцы обхватывают запястье. Как будто пытается помочь. Как будто ему не всё равно.
Он что-то ещё говорит — обеспокоенно, может быть даже искренне.
Но я уже не слышу.
Потому что он ушёл.
Тим.
Он исчез в темноте. Ушёл — и снова забрал с собой всё.
Даже способность дышать.
Глава 21
Кухня пустая. Слышно только моё дыхание — прерывистое, будто я только что пробежала марафон. Я ставлю бокал в раковину. Смотрю на руку. Порез неглубокий, но кровь всё ещё сочится. Струйка тонкая, как нить. Я промываю под холодной водой, морщусь. Щиплет. Хорошо. Значит, жива.
— Альбина! — слышу взволнованный голос Виктора. Он заходит следом. Подходит ближе быстрым шагом. — Покажи.
Я поворачиваюсь на звук, но не двигаюсь. Он сам берёт мою руку, осторожно, двумя пальцами, как драгоценность, которую боится уронить.
— Надо обработать. Сейчас…
Он отходит в сторону, открывает один из ящиков, достаёт аптечку. Удивительно, что знает, где искать. Видимо, чувствует себя здесь слишком вольготно.
Я молчу. Смотрю на свою ладонь.
Он дезинфицирует салфетку, касается моей кожи. Я вздрагиваю. Не от боли. От неприязни. От слишком мягких жестов, которые он выдаёт за заботу.
— Потерпи... — шепчет.
Я терплю. Терплю всё это. Он поднимает мою руку, внимательно рассматривает, нет ли осколков. Я тоже поднимаю глаза…