И вижу отца.
Он стоит в проходе, чуть в стороне. Смотрит на нас. На меня.
И улыбается.
Невыносимо спокойно. Довольно. Как будто всё идёт по плану.
Моя рука — в руках Виктора. Он заканчивает протирать, бережно, даже чересчур. Как будто ему и правда не всё равно. Берёт бинт, продолжая удерживать мою ладонь.
Но я уже не здесь.
Всё внимание — на отце. Он всё ещё там. Стоит. Смотрит. Улыбается. Неспешно отходит, как режиссёр, уверенный, что сцена сыграна безупречно.
И я понимаю. Это была постановка. Его спектакль. Он знал, что Виктор ко мне выйдет. Может, даже сам подтолкнул и сказал действовать. И он знал, что Тим — увидит. Он всё рассчитал. И я, чёрт возьми, была частью этого фарса. В очередной раз.
— Спасибо, — выдыхаю глухо, выдергивая руку.
— Альбина… — растерянно произносит Виктор. — А бинт? Я ведь не закончил…
Его голос звучит потерянно, как у ребёнка, которого вдруг бросили одного, и он не знает, что делать дальше.
— Я в порядке, — отрезаю резко.
И выхожу.
Ноги подкашиваются. В груди пустота — гулкая, звенящая. Я поднимаюсь наверх, будто сквозь вязкий воздух, и захлопываю за собой дверь спальни.
Рана — ерунда. Порез неглубокий, больше испуг. Но кровь не перестает сочиться. Я сажусь на край кровати, рассматриваю порез. Так и сижу какое-то время, наблюдая, как капли падают на пол. Жду, пока все — то есть Виктор и отец — разойдутся, чтобы наложить повязку.
Проходит час, может, меньше, когда я решаюсь выйти. Обратно крадусь, как воришка. Но никого не встречаю. Еще раз промываю рану, кое-как перебинтовываю, и иду обратно к себе, прихватив по пути бутылку вина. Откупориваю ее. Мне это нужно. Чтобы расслабиться, забыться и уснуть.
И только тихонько прикрыв за собой дверь спальни понимаю, что забыла взять бокал. Ну и черт с ним.
Я сажусь у окна. Открываю его. Пью прямо с горла, всё равно никто меня не увидит. Вино приятно щекочет горло и оседает теплом в желудке.
Я просто сижу. Пью. Дышу. Думаю. Или пытаюсь не думать. О Тимофее. О его взгляде. О его жесте. О том, что он увидел. О том, как ушёл.
И снова внутри пустота.
Я не знаю, сколько времени проходит. Почти пустая бутылка стоит рядом на полу. Так удобнее: рукой подать — и дотянусь. Бинт где-то валяется, как утраченная часть меня — окровавленная, но совершенно бесполезная. Не потому что зажило. Просто надоело. Я больше не могу играть.
Мне так больно…
Я лежу на кровати в темноте. В чём была, так и легла. Всё внутри гудит. Пульс в ушах стучит подобно колокольне. Бам… Бам… Бам…
Так и хочется спросить у пустоты: по ком звонят колокола? По мне? Моим чувствам? Моей жизни? Или… по нам?
Сквозь приоткрытое окно доносится шелест листвы. Иногда мне кажется, что я слышу чьи-то шаги. Может, это охрана. Я прислушиваюсь. Почему-то каждый шорох заставляет кожу стягиваться, как от предчувствия бури.
Но ничего не происходит. Никто не приходит. Я снова жду?
Как же это глупо.
Но что ещё остается делать тому, у кого отобрали всё? Не только любовь, жизнь, право быть кем-то, что-то решать, но даже надежду. Мою Надежду…
Я закрываю глаза. Но не сплю.
Тишина такая… странная. Зловещая. Она не как покой — она как ожидание. Как будто дом затаился вместе со мной. Как будто стены знают, что будет дальше.
И вдруг, где-то за пределами восприятия, на грани звука — лёгкий щелчок. Словно скользнула ручка. Потом — шаг. Почти неслышный. Но я слышу.
Я сажусь. Сердце тут же подскакивает к горлу.
Не может быть. Нет. Я придумала. Мне кажется. Это просто… воображение. Дом скрипит. Мой страх шумит в голове.
Но всё внутри уже знает.
Я медленно поворачиваю голову к двери. И вижу. Он стоит на пороге. В темноте. Без слов. Без движения. Тень, очерчённая светом из дальнего угла коридора.
Он смотрит. Я не вижу лица — но чувствую взгляд. Как он прожигает. Как выворачивает всё внутри.
Потом он делает шаг. Входит. Тихо закрывает за собой дверь.
Щелчок замка звучит как точка невозврата.
Я цепенею. Не могу дышать. И не знаю, чего больше — страха или надежды.
Он пришёл…
Глава 22
Я сижу на краю кровати и смотрю на него. Всматриваюсь в полумрак, пытаясь поймать каждую скрытую деталь. Тусклый свет с улицы пробивается сквозь тонкие шторы, но его недостаточно, чтобы насытить мою жажду. Он почти не рассеивает тьму — только подчеркивает, насколько она густая.
Моя тьма…