Глава 27
Его слова звучат странно, неестественно спокойно. Голос низкий, глухой, без эмоций. От этого только страшнее.
Я не сразу реагирую. Просто моргаю удивлённо. Осознание приходит постепенно, вместе с глубоким вдохом. А следом я чувствую, как внутри поднимается волна, готовая выплеснуться в любой момент потоком гнева. Одно неправильное слово — и…
— Почему это? — шепчу я предельно спокойно, украдкой, стараясь дышать ровно. Стараясь не взорваться раньше времени.
Он не спешит отвечать. Просто продолжает стоять и смотреть на меня.
Он сам вообще понял, что он сказал? Понимает, зачем он пришёл и как глупо прозвучали его слова? Со скрытой претензией, на которую у него нет ни малейшего права. А теперь сам не знает, что ответить. Вот и молчит.
И в результате выдает просто гениальное:
— Потому что.
Потрясающе. Тимофей Рыков научился “дипломатии”. Интересно, с такой аргументацией, что он вообще делает в компании отца? Представляю себе картину: “Почему мы должны сотрудничать именно с вами?” — и в ответ с каменным лицом “Потому что.”
Эта мысль заставляет невольно улыбнуться. Надеюсь, в темноте моего выражения лица не видно.
— А. Ясно, — тихо говорю я, кивнув вдобавок.
Ну а что? Какие аргументы — такой и ответ.
Отворачиваюсь, потому что его присутствие давит, его тень надо мной будоражит воспоминания, а его шумное дыхание начинает бесить. Ещё немного, и я могу выдать и что-то похуже.
Вот только ему, похоже, не нравится, что я делаю вид, будто его здесь нет. Он делает шаг ближе. Я чувствую, как напряжение рвёт воздух между нами.
— Я не шучу, Альбина. Ещё раз увижу, что он прикасается к тебе — убью его, — произносит спокойно, буднично, как будто говорит о погоде или любом другом пустяке.
Я замираю с открытым ртом. Да что он себе возомнил? Как можно разбрасываться такими словами? Угрожать чьей-то жизни только потому… потому что ему так захотелось!
— Ты в своём уме? — ошеломлённо спрашиваю.
— Это не имеет значения. Я тебе сказал, что ты моя. Ты не восприняла мои слова всерьёз, поэтому повторяю снова, последний раз: увижу, что он прикасается к тебе — убью.
Он точно спятил. Не могу поверить, что он правда это говорит.
Я медленно поднимаюсь на ноги. Теперь стою прямо перед ним. Между нами жалкие сантиметры расстояния, ненависть, злость и желание, которое почему-то упорно не желает уходить. Смотрю ему в глаза, утопаю своей лютой ненавистью ко всему миру в его адском огне. Но не уступаю ни на миг, когда выплевываю ему в лицо, подчеркивая каждое слово:
— Ты псих. Ненормальный. У тебя там Лизонька по соседству — вот ей и рассказывай, кто её может трогать, а кто — нет. Ты мне никто. И запомни — то, что ты меня трахнул без спроса, не делает меня твоей.
Он не моргает. Не отводит взгляда.
— Не моя, значит? — переспрашивает как будто с первого раза не дошло.
А я почему-то вместо того, чтобы уверенно ответить, молчу. Язык не поворачивается сказать, что не его. Потому что… его, господи. Его… До последней капли крови, каждой клеточкой, до последнего вздоха его и только его…
— Но и его не будешь, — рассекает он резкими словами тишину.
Внутри что-то срывается. Да что они себе возомнили? Отец, Виктор, а теперь ещё он? Я не его. Я ничья. Я принадлежу только себе!
Глава 28
Какого чёрта он вообще смеет говорить обо мне так, будто я вещь. Его. Чья-то. Собственность.
С какой стати он имеет право?! И ведь даже не оправдывается. Просто стоит, будто всё само собой разумеется.
— Да пошёл ты! — выдыхаю зло, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
— Пойду, когда буду уверен, что ты поняла меня правильно.
— Что?
— Ты должна… — он делает полшага ближе. — Ты должна повторить, что ты моя. И что рядом с тобой не будет ни Виктора, ни никого другого.
— Ты… — я моргаю. — Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты реально больной. Или вкорень охреневший! С Лизой в эти игры играй, ты меня понял?!
Эмоции ищут выход. И находят — взмахнув рукой, чтобы дать пощечину. Но ладонь не достигает цели. Он ловит моё запястье, пальцы обхватывают жёстко, до острой пульсации. Я тут же пытаюсь вырваться, но вторая рука — уже в плену. Он оттягивает мои руки за спину, и моё тело с силой вжимается в его грудь. Я вздрагиваю, отворачиваюсь. Не от страха — от памяти. От того, как всё это… слишком знакомо. Слишком наше.