— Нет, — мычу возмущенно, цепляясь за его плечи. — Не останавливайся… Ох!
В мой открытый рот проникают два пальца. Я жадно облизываю их, слизываю запах и вкус его кожи. Если бы он знал, как я соскучилась. Я не могу сдержать стон, а за ним и крик, но Тим снова накрывает ладонью мой рот.
— Тише, — прижимает к стене телом. Слышу, как шуршит его одежда. — Какая ты громкая, как будто тебя лет пять не трахали, — с усмешкой произносит и, подхватив меня под бёдра, сажает на подоконник. — Давай, шире ножки, малыш. Так тебя никто не трахал и не будет. А теперь можешь кричать, но только для меня, — произносит и снова накрывает ладонью мой рот.
Я задыхаюсь. От страха. От возбуждения. От его грубости и пошлых слов. От безысходной ярости, что не могу вырваться — и не хочу.
Я чувствую его член между ног. Он прижимается и влажно скользит. Медленно. Не торопясь. Дразняще. С таким напором, словно каждый сантиметр моего тела — территория, которую он обязан вернуть под свой контроль.
Его дыхание становится рваным, сбивчивым. В моей голове пусто. Я сама двигаю тазом, ёрзаю на подоконнике, стремясь быстрее почувствовать его внутри. Он даже не подозревает, насколько прав. Пять лет… У меня пять лет никого не было.
Я откидываю голову, бьюсь о стекло затылком. Плевать. Боль не чувствуется, не отрезвляет.
Слёзы жгут глаза. Но я не плачу. Это не слабость. Это — агония.
Я отдаюсь ему. Но не потому, что хочу.
Потому — что не могу иначе.
Слишком много боли.
Слишком мало жизни.
Я ловлю его взгляд — и в этот момент он входит в меня резко, яростно. Как проклятие, от которого не спастись. И в этот момент я понимаю: мы сгорим. Но сгорим вместе.
Он двигается внутри — грубо, глубоко, не давая мне ни секунды передышки. Задает сумасшедший ритм, как будто хочет вычеркнуть из меня всё, что было без него. Каждое движение как удар молота по сердцу. Словно он наказывает. Или требует. Или вырывает из меня то, что считает своим.
Мои пальцы судорожно сжимаются на его плечах. Я не ощущаю ног. Всё дрожит. Боль смешивается с наслаждением. Я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Только жар. Только кожа. Только эти движения, от которых мир рушится и складывается заново.
— Ты моя, — шепчет в ухо хрипло, зло. — Моя, слышишь? Продажная, предавшая, чья угодно — но всё равно, сука, моя.
Я не отвечаю. Не могу. Ни слова не удерживается на языке. Только стон. Глухой, сдавленный. Ладонь снова накрывает мой рот, чтобы заглушить мои крики. Чтобы мы остались только здесь — наедине с нашей тьмой, без внешнего мира.
Он срывает с меня платье. Просто спускает его вниз, не заботясь о ткани. Груди вырываются наружу, и его рот тут же приникает к ним. Жадно, без церемоний. Губы, зубы, язык — он вгрызается, будто не может насытиться. Как будто проголодался по мне до безумия.
Я задыхаюсь, а он всё глубже, всё жёстче. Подоконник скрипит под нашими телами. Стекло позади спины предательски дрожит от толчков.
— Посмотри на меня, — приказывает. — Я хочу видеть, как ты кончаешь на моём члене. Снова.
Я поднимаю глаза — и теряюсь. В этих глазах нет пощады. Только боль. Одержимость. Пустота и голод. Бездна, в которую я падаю без остатка.
— Чёрт… — он рычит сквозь зубы. — Ты всё такая же… всё та же чёртова зависимость. Я тебя трахал, потому что хотел. И сейчас хочу. Только теперь — без иллюзий.
Он ускоряется. Бёдра врезаются в мои. Я вся — в нём. Уже не человек. Просто тело. Просто пульс. Просто то, чего он жаждал пять лет.
И когда моя кульминация обрушивается, вырывая из меня крик сквозь ладонь, он срывается следом. Один рывок. Один последний толчок — и он захлёбывается внутри меня. С приглушённым рёвом. С проклятиями. С мольбой. Я чувствую, как всё его напряжение выбрасывается вместе с ним — мне под кожу, в самое нутро.
Мы падаем. Просто оседаем на полу, сбитые дыханием, связаны телами, потом, стонами, этой чёртовой, неизбывной связью.
И только когда его лоб касается моего плеча, а пальцы всё ещё держат меня — не сжимают, не требуют, просто держат — я понимаю.
Он не простил.
И я — тоже.
Но, чёрт возьми… он всё ещё рвёт меня изнутри.
Он отстраняется внезапно, резко. Как пощёчина. Словно от чего-то грязного.
Я остаюсь на полу. Спина зябко касается холодной стены. Внутренности ещё сотрясаются от отдачи, но он уже встаёт. Молча. Как будто ничего не было отворачивается.
Ни одного взгляда.
Он не смотрит на меня, не задерживается ни на лице, ни на теле, которое ещё секунду назад жадно рвал на части.
Просто отходит. Поправляет рубашку, уставившись взглядом в сторону от меня, будто там что-то весьма увлекательное увидел. Застёгивает пуговицы, не торопясь, методично, почти педантично. И плевать, что часть из них оторвана. Будто всё это — просто деловая встреча, и пора идти дальше.