Его предательство
Луна отбрасывала зловещий свет на руины того, что когда-то было убежищем Рабии. Отголоски рейда все еще эхом разносились по стенам, смешиваясь с тихими рыданиями женщин, которые некогда находили под этой крышей защиту. Рабия стояла в центре двора, ее сердце—разбитая мозаика из доверия и несбывшихся надежд, каждый осколок которой вонзался в душу все глубже.
Ее глаза, некогда сиявшие теплом и верой, теперь были полны слез, когда она вспоминала тот страшный налет. Полиция ворвалась в дом, не щадя ничего святого. Обвинения в содержании борделя звучали, как яд, отравляя воздух своим коварством. Верные и преданные ей мужчины, работавшие здесь, были жестоко избиты. А она сама, женщина в никабе, подверглась высшему унижению—офицер попытался напасть на нее, и в его глазах ясно читался мерзкий умысел.
Но тогда пришел ее муж. Он остановил нападение, и на короткий миг облегчение захлестнуло Рабию. Но уже в следующее мгновение его сменил леденящий ужас—полицейские обращались к нему с уважением, называя «сэр». Осознание пронзило ее, словно удар молнии: человек, которого она любила и которому доверяла, был не более чем иллюзией, обманом.
Ее руки дрожали, сжимая ткань дупатты, как будто она могла удержать ею реальность от разрушения. Она взглянула на Абана, голос ее звучал твердо, но дрожал от боли:
—Что все это значит? Почему ты так поступил? Зачем ты женился на мне?
Каждое слово, которое она произносила, было ножом, вонзающимся в ее собственное сердце.
Лицо Абана оставалось холодной, безразличной маской, в его глазах не было ни капли тепла.
—Я сделал это только ради твоего брата. Я женился на тебе, чтобы завоевать его доверие. В противном случае я бы никогда не женился на тебе, — его голос был леденящим, а слова—острыми, как нож.
Рабия смотрела на него сквозь пелену слез, но заставила себя не отводить взгляд.
—Ты использовал меня. Ты дал мне мечты, дал мне надежду… а потом разрушил их ложью, — прошептала она, голос ее дрогнул.
Глаза Абана сузились, выражение его лица стало еще жестче.
—Ты для меня—не больше, чем сестра преступника, — бросил он с презрением.
Боль сдавила грудь Рабии, каждый удар ее сердца напоминал ей о предательстве. Но она выпрямилась, подняла голову и, хоть голос ее дрожал, произнесла:
—Раз ты так думаешь, пусть будет так.
Внезапно в комнату ворвался ее дядя, его ярость была ощутима в воздухе. Его палец дрожал, когда он указал на Абана.
—Ты не мужчина! Впутывать невинную женщину в свои грязные игры—позор тебе!
Но Рабия, едва сдерживая слезы, подняла руку, призывая его замолчать.
—Дядя, это мой насиб. Моя судьба, — тихо сказала она, но в ее словах чувствовалась тяжесть неизбежности.
Она повернулась, чтобы уйти, ее шаги были тяжелыми под грузом предательства. Ее мама поддержала ее, осыпая Абана проклятиями, но Рабия оставалась молчаливой. Ее достоинство, хотя и израненное, все же оставалось при ней.
На пороге она остановилась. Слезы текли по ее лицу, но она не оглянулась. Мужчина, которого она любила, который стал для нее целым миром, разрушил этот мир своей ложью.
Абан стоял, не шелохнувшись, его лицо оставалось бесстрастным. Женщина, которой он солгал, которую использовал в своей игре, уходила. И он чувствовал лишь холодное удовлетворение от завершенной миссии.
Но кто же на самом деле преступник? Разве не преступление—использовать человека в своих интересах, эксплуатировать его чувства, ломать его доверие? Однако такие преступники разгуливают на свободе.
Дверь закрылась за ней с эхом окончательности. Рабия ушла в ночь, ее сердце было разбито, но дух оставался несгибаемым. Она пережила предательство, но выживет. Она всегда выживала.
Абан смотрел ей вслед, сжав кулаки, его сердце было холодным и жестким, как никогда. Он потерял ее, но для него она всегда была лишь частью его плана. Если в нем и были какие-то чувства, они были похоронены под тяжестью долга и лжи.
Он отвернулся, уже просчитывая свой следующий шаг, а Рабия растворялась в темноте, унося с собой остатки разрушенной жизни.
----
Рабия смотрела в окно, ее сердце было тяжело от бесконечной печали. Вокруг нее девушки пытались привести дом в порядок, вернуть в него хоть подобие жизни, но мысли Рабии были далеко. Ее дядя что-то говорил ей, в его голосе звучало беспокойство, настойчивость, но она его не слышала. В ее сознании было только предательство и пламя, пожравшее ее мечты.
—Я не знаю, дядя… — рассеянно пробормотала она, сама не осознавая, что произнесла.
Голос дяди растворился в тишине, а она медленно направилась в свою комнату. Прежде уютная обстановка теперь казалась удушающей. Ей нужен был воздух, пространство, чтобы осмыслить все, что произошло.