— Того, что ты станешь моей. Только моей.
— Ты совершенно безумен. Сумасшедший. Я не могу... я не могу принадлежать тебе... я тебя не знаю... И я не собственность; я человек, и я никому не принадлежу.
— Ты принадлежишь мне, – тихо и смертельно спокойно произнёс он, и её пронзила дрожь. Она осталась наедине с безумцем. С психопатом. Но как же она ненавидела себя за то, что напряжённая линия его челюсти казалась ей невероятно сексуальной, когда она отказывала ему в праве владения. Она ненавидела, что её клитор вибрировал от желания, и что она не могла контролировать реакцию своего тела.
Что это о ней говорит? Он же убийца, чёрт возьми.
Её глаза сами собой закрылись, пытаясь защитить её от вида того инструмента, который он выбрал из вазы.
Он снова подошёл к ней сзади. Его тёплые руки скользнули под платье, кончики пальцев коснулись плотных трикотажных гольфов до бедра, приподнимая ткань платья. Но гольфы не защищали её от жара его прикосновения.
Она пыталась контролировать дыхание, но безуспешно. Её прерывистые вдохи и выдохи эхом разносились по комнате, издеваясь над ней и всё глубже погружая её в хаос.
Мягкое, чувственное кружево её бюстгальтера натирало твёрдые, напряжённые, болезненно чувствительные соски. Её трусики, всего лишь лоскуток ткани, были настолько мокрыми, что она пыталась сжать бёдра, но колени были разведены, лодыжки прикованы к скамье, и она не могла преодолеть кожаные ремни.
По её обнажённой спине пробежал холодок. Как и кружевные гольфы до бедра, её тонкие шёлковые кружевные трусики были ничтожны.
Боже, помоги ей, она не выдержит.
Унижение увеличивалось вместе с влажностью, прилипшей к складкам её киски.
Она закусила губу, чтобы прекратить её дрожь.
— Замуж ты выйдешь только за меня, – опасно тихо произнёс он, в его голосе звучали тьма и властность.
Пейтон так испугалась и шокировалась, когда его инструмент впервые коснулся её кожи, что застонала в знак протеста, отреагировав именно так, как она себе и запрещала.
Она повернулась, чтобы посмотреть, что он использовал, а затем резко откинула голову назад, увидев розгу.
Никто никогда так с ней не поступал. Её даже не шлёпали в детстве.
Он не дал ей ни секунды на то, чтобы прийти в себя, прежде чем снова ударил её по ягодицам. Резкий удар плетью выбил из неё воздух, заставив всё тело кричать, словно объятое огнём. Огонь, исходивший изнутри.
— Кому ты принадлежишь, Пейтон?— В её голове хаотично кружились ругательства. Слёзы капали с её глаз на кожаную скамью. Натиск на её чувства, разум и тело разрушил её.
— Эрик! – крикнула она, преодолевая боль, чтобы найти нужное имя. – Я выйду замуж за Эрика. Я…
Серия точно рассчитанных ударов заставила её всхлипнуть от невыносимой боли. Шипящие стоны, сорвавшиеся с её губ, казались ей не своими.
Деклан не стал задавать вопрос снова. У него были другие способы получить желаемый ответ – с плетью в руках, которой он продолжал жечь её плоть с такой силой, что это ломало её.
Пейтон не могла думать и говорить. Она отчаянно пыталась нормализовать дыхание, найти опору в хаотичном шторме, развязанном Декланом без капли жалости.
На кончике языка вертелись бесчисленные мольбы, которые она отказывалась произнести. Она не собиралась давать ему удовлетворение, умоляя, и всё же её броня продолжала рушиться под его рукой.
Она готовилась к каждому удару, а их было много, пытаясь пережить их, чтобы перевести дыхание. Она так сосредоточилась на том, как справиться с болью, что постепенно начала её принимать.
Она забыла об оскорблениях. О требовании остановиться. Что это неправильно и безумно. Что она не та, за кого он её принимает, потому что ни один мужчина, уж точно не такой сногсшибательно красивый и беспощадно смертоносный, как Деклан Фостер, не был бы одержим ею так.
Она не была той женщиной, которую он хотел. Она слишком обычная, слишком средняя, слишком простая.
Но принятие боли от его жгучих ударов, и тут её настигло нечто гораздо худшее.
Стыд. Позор. Унижение.
Она больше не могла отрицать тяжесть в груди или пульсацию в сосках. Спазмы, исходившие из её утробы, заставляли её клитор распухать, а между половых губ скапливалась влага.
Она взяла боль от физических мучений и породила внутри себя чувственное, дерзкое, распутное желание, настолько глубокое, неистовое и дикое, что она машинально стала тереться клитором о шёлковую ткань трусиков, жадно ища хоть малейшего трения.
Но ещё сильнее она хотела почувствовать пальцы Деклана Фостера на своём клиторе, его член между своих ног. Это откровение шокировало её, потому что она была самым несексуальным человеком на свете. Бывало, она думала, что в этом плане сломана.
Она забыла, что мужчина, хлеставший её по ягодицам розгой и доводящий до возбуждения, был убийцей, которого она везла в Вашингтон. Опасный человек, который мог бы убить её, если бы захотел.
Она забыла собственное имя.Важен был только его следующий удар и то, как она будет справляться с болью. Оставалась только влага, которую он вызывал в ней каждым ударом розги по её ягодицам.
Подавленный всхлип, наконец сорвавшийся с её губ, рассказал тысячи историй о ней одновременно. И это произошло благодаря Деклану Фостеру, мужчине, державшему её жизнь в своих руках.
Он вырвал её из её мира и втянул в свой. И затем, всего лишь движением ниточки марионетки, Деклан лениво управлял её разумом и телом, позволяя ей парить над поверхностью агонизирующего блаженства.