– А кем работает твой дядя? – Диана спрашивает у меня, и я торопливо толкаю в рот кусок индейки, чтобы не отвечать и все обдумать.
Прожевываю. Понимаю, что все так же внимательно слушают.
– Он что‑то вроде правой руки губернатора. Помогает решать вопросы в сфере управления.
– О! – Диана удивлена. – Тогда понятно, на каком приеме вы пересеклись с Сеймуром.
Я нервно улыбаюсь, кошусь на своего спутника, и тот нагло вскидывает брови.
– Ты ей рассказала? – интересуется буднично, и я отпиваю лимонада из своего стакана. Сглатываю.
– Да, упомянула, что ты похитил меня с одного приема, – улыбаюсь ему лучезарно. Сеймур ведет уголком губ, и я понимаю, что после обеда меня ждет порка.
– Не смог удержаться, – подтверждает мои слова и все за столом смеются. Я утыкаюсь в свою тарелку и до конца обеда не включаюсь больше в разговоры, лишь изредка переглядываясь с хозяевами дома.
На Сеймура глаз не поднимаю, уж слишком красноречивым был его взгляд. И что‑то мне подсказывает, что оставаться с ним наедине – слишком опасная затея.
Глава 31
– Это главная конюшня. Тут содержат скакунов на продажу. У каждого свой загон, они пронумерованы. За этим зданием постройки для молодняка, там же мы храним всю солому и силос. А в том корпусе кузня. Наш мастер лично подбирает обувку для каждой лошадки.
– У вас просто великолепная ферма! – улыбаюсь Игнату, который проводит для нас мини‑экскурсию. – Я бывала на коннозаводческих фермах, но ни одна не была такой как ваша.
Игнат весь лучится от гордости, хоть и старается это скрыть. А потом будто спохватывается и хлопает по бедрам руками.
– Мне надо проверить Ночку. Она на сносях, должна вот‑вот должна ожеребиться. Если что‑то понадобится, я в дальнем загоне слева, – указывает куда‑то в сторону, и я киваю благодарно.
Игнат уходит, и я изо всех сил стараюсь делать вид, что ничего не случилось, хотя понимаю, что своими играми с огнем очень рисковала.
Толкаю руки в задние карманы джинсов и оглядываю владения Игната.
– Что будем делать? – спрашиваю, когда молчание затягивается. Сеймур смотрит на меня сверху вниз, и я ощущаю холодок вдоль позвоночника, хоть на улице вполне тепло.
– А тебе, – спрашивает, будто в самую душу заглядывает, – чего бы хотелось?
Веду плечом, отвожу глаза. Мне хотелось бы целоваться с тобой где‑нибудь под широким стволом дерева на мягкой травке.
– Можем прогуляться вдоль конюшен? – предлагаю самое невинное из возможных действ. Сеймур кивает, мы шагаем по дорожке, ведущей к стойлам скакунов на продажу. Я вдыхаю вкусный летний воздух полной грудью. Смесь трав, сена и прогретой солнцем земли. Вдыхаю и не могу надышаться – настолько сладко. – Волшебное место…
Мечтательно произношу и ловлю на себе изучающий взгляд Сеймура. Он смотрит на меня так пристально и проницательно, что кажется видит меня насквозь. Становится неуютно.
– Чем дольше я смотрю на тебя, тем больше понимаю, что вы с ней ни капли не похожи, – поясняет, и мое сердце куда‑то под ребра проваливается. Спотыкаюсь. Он становится отрешенным. – На первый взгляд сходство поразительное, но стоит присмотреться получше…
– У меня нет сестры‑близняшки, – стараюсь хоть немного эту атмосферу серьезности рассеять. – Я бы знала в случае чего.
– Зои была старше тебя на пять лет. Вы не могли быть близняшками.
Входим в огромный загон. Он выглядит как ангар для самолета, только по обе стороны от широкого прохода выстроены клетушки для скакунов. Те будто почуяв чужаков начинают негромко фыркать и обеспокоенно ржать.
Сеймур молчит, и я понимаю, что пожалуй впервые за все время он открылся мне, заговорив о бывшей.
– Я сожалею, что так вышло. Я не представляю, что значит, потерять любимого человека. И не уверена, что смогла бы пережить это. А ты справился. Зои бы тобой гордилась…
Сеймур прокашливается, и я проникаюсь этой грустью нашего разговора и пропадаю взглядом в пространстве.
– Когда моих родителей не стало, я впала в депрессию. Мне хотелось умереть вместе с ними. Я плакала целыми днями и ночами. Мне было больно и обидно. Обидно, что не смотря на их гибель, солнце продолжает вставать по утрам, а луна сменять его ночью. Жизнь как кипела, так и продолжала кипеть. Будто назло моему горю.
Воцаряется тишина. Я непроизвольно останавливаюсь около пустой клетушки и обхватываю себя руками.
– Сколько тебе было? – спрашивает негромко, и я сглатываю.
– Шесть, – отвечаю грустно. – Мне повезло, что дядя стал моим опекуном и возложил на себя ответственность за мою жизнь. Ведь если бы не он… Кто знает, где я была бы сейчас…