Её слова подтверждают мои опасения, но я все равно киваю.
– Ты знаешь, что происходит в постели между мужчиной и женщиной? – спрашивает меня как будто я маленькая девочка, которая спросила у мамы, откуда берутся дети. Я напряженно отвечаю.
– Да.
– Хорошо. Завтра ты должна быть покорной и терпеливой. Я не знаю, хороший ли любовник тот мужчина, которому тебя прочат, но полагаю да. О нем ходит дурная слава ловеласа, а значит, он как минимум знает, что делать с девушкой, и как сделать ее первый раз менее болезненным.
Мои глаза расширяются, и я понимаю, что это не злая шутка, а реальность. Завтра меня как проститутку отдадут какому‑то мужчине.
– Моя комната недалеко отсюда. – Она переключается с темы на тему так внезапно, будто после рекламного ролика начался триллер. – Я сплю в хозяйской спальне. И если тебе что‑то понадобится, обратись к любой горничной и попроси, чтобы отвели тебя к Мирославе. Они меня найдут.
Значит, она все‑таки хозяйка. Хмурюсь. Моя гостья поднимается с кровати и шагает к двери. И я нетерпеливо отмираю и окликаю ее. Она оборачивается.
– Сколько времени вы тут? – спрашиваю взволнованно. Она опускает задумчивый взгляд.
– Почти два года, дорогая, – отвечает и покидает мою комнату, а я лишь смотрю ей вслед и не могу отделаться от мысли, что она только что солгала мне.
Глава 3
Утро следующего дня – настоящий ад. С семи часов ко мне в комнату как к себе домой заходят горничные, посыльные, стилисты. Горы платьев, туфель, аксессуаров – некуда яблоку упасть. Около окна образовался столик для маникюра и педикюра, меня сонную и ничего не понимающую усадили в кресло и принялись колдовать над внешностью.
Эта сцена могла бы стать мечтой любой девушки, если бы ни одно «Но». Меня готовили на убой для какого‑то толстосума, которого я никогда не в глаза не видела. Меня готовили как товар, как вещь, как конфету оборачивали в красивую упаковку. И я впадала в еще большую истерику благодаря такому размаху.
Всю ночь мне не спалось, я ворочалась с боку на бок, только под утро смогла забыться беспокойным сном. И его прервала эта толпа людей.
– Вот этот кремовый с холодным подтоном…
– Нет, ей больше пойдет персик, бери его!
– Персик? Ты шутишь? – стилисты спорят так, будто меня тут и вовсе нет. Они наперебой тащат бутылочки с лаком, суетливо подбирая цвет. – Хотя да, холод будет бледнить ее.
– Вот это, цвета расплавленной стали?
– Нет, убери, ей больше подойдет золотистое.
Голова шла кругом, я едва успевала выхватывать взглядами все варианты, которые они обсуждали.
В покое меня оставили только во второй половине дня. Как только за последним стилистом закрылась дверь, я устало плюхнулась на край кровати и уставилась в пол.
Ощущение было такое, что на меня налетел и подхватил огромный смерч, который только сейчас оставил меня в покое.
Мне казалось, что я попала в какую‑то дешевую передачу по ТВ с преображением.
И если бы дело было только в макияже, я не паниковала бы так, но стилисты и косметологи подготовили и мое тело, полностью удалив с него все волоски. Они обработали каждый сантиметр моей кожи скрабами и натерли кремом, отчего я еще сильнее напоминаю себе конфету. И пахну так же… Осталось только сменить белый шелковый халат на блестящую обертку, лежащую сейчас на кровати, и дело сделано.
Обертка, кстати и правда притягивала взгляд. Платье из прозрачных как слеза камешков, усеявших тонкую бежевую сетчатую ткань, точно сделает меня центром всеобщего внимания. Я никогда бы не надела ничего подобного – от такого количества камней слепнут глаза, особенно их яркость заметна в лучах полуденного солнца, сейчас наполнявших комнату. Отворачиваюсь от платья и ловлю свое отражение в зеркале туалетного столика. И замираю.
Медленно встаю с места, подхожу ближе и не узнаю себя. Мои волосы и без того светлые засверкали теплыми карамельными бликами – стилист постарался подчеркнуть ими цвет моей кожи и глаз, получилось невероятно. Пряди уложили легкими небрежными волнами, которые смягчили черты моего лица и нежно его обрамили.
Брови, вполне себе обычные, теперь оформили по новому, взгляд стал более открытым и подчеркнутым.
Легкий налет макияжа делал мои глаза ярче, а мешки под ними не такими заметными, все‑таки бессонная ночь сказывалась. Мое лицо не казалось выкрашенной маской с обилием штукатурки. Оно сияло. И это сияние сохранялось даже не смотря на грусть в прозрачных голубых глазах. Глазах моей бабушки, моего отца и моего дяди… Светло голубые почти серые глаза – наша фамильная черта, и я с тоской смаргиваю с них влагу и отворачиваюсь к окну.