Дома меня ждал Мишка. Мой Миша… когда-то. Формально мы расстались через год после смерти брата, но он все равно зависал у меня почти каждый божий день. Видимо, слишком переживал за меня, или родители подсылали.
После смерти Лёши я замкнулась в себе и практически ни с кем не говорила. Особенно больно было видеть их. Находиться в том доме, полном счастливых воспоминаний!
— Где шлялась? – проворчал он, не отрывая взгляда от телефона. – Я обзвонился весь!
Еще бы я услышала! Беззвучный режим — гениальное изобретение человечества, если не считать тирамису и кофе, конечно!
У Лёшки тоже была такая дурацкая привычка — выключать звук на смартфоне. Мама из-за этого частенько нас ругала, а мы делали вид, что такого больше не повторится, а потом всё по новой!
— У Костырина, — бросила я, скидывая куртку на стул. — Разговор был.
— И что он? Опять мозги полоскал?
Молча прошла на кухню, говорить не было ни сил, ни желания. Достала из холодильника воду. Мишка притащился следом.
— Ань, ну послушай! Да на кой черт тебе это надо? Ты ж кровь с молоком! Найди себе мужика нормального, а эту муть забудь. Лёха бы точно не хотел, чтоб ты в гроб себя загоняла. Да посмотри на себя! — руки, что раньше нежность дарили, теперь грубо развернули к зеркалу. — В глазах черти пляшут! Ты ж неделями не жрёшь, зарывшись в этих смертных бумажках! А по ночам воешь, как сирена воздушной тревоги!
Обернулась, как пантера перед прыжком, взглядом прожигая насквозь.
— Забыть? Ты сейчас это серьезно ляпнул? Забыть, как моего брата убили, как бросили умирать в этой дыре?
— Да пойми ты, ёлки-палки, ничего это не вернет! Лёху не воскресишь, а сама сядешь, как пить дать! Или ещё хуже…
Холод такой, будто в жилы ледяную крошку засыпали. Не понимает! Да никогда и не понимал!
— Миш, с глаз долой! Просто исчезни!
— Ань…
– Пошёл вон сию секунду! – заорала так, что штукатурка посыпалась.
Ну почему я такая тряпка? И почему он меня такой чувствовать заставляет? Миша, как побитый пёс, хвост поджал и слинял, дверью грохнув, будто гром грянул.
Свобода… Такая долгожданная, как отпуск после каторги, и горькая, как хинин. Поплелась в ванную, врубила ледяной душ. Мозги нужно заморозить. Перезагрузиться. Завтра – старт моей личной вендетты имени Лёхи. За себя. За справедливость, которой в этом гадюшнике днём с огнём не сыщешь.
Под ледяными струями мысли выстроились в шеренгу. Костырин прав, Миша прав, все они, как попугаи, твердят одно и то же. Месть – это яд, хуже, чем в «Доме-2», разъедающий мою и без того покоцанную душу. Но, чёрт возьми, что мне остается? Сидеть и ждать, пока этот ублюдок, что Лёху сгнобил, будет пузо греть на Мальдивах, потягивая «Маргариту» и ржать над нами? Да ни за что!
Он заплатит за каждую слезинку! За каждый вздох боли! Клянусь своей кошачьей лапкой!
Вынырнула из душа, как Афродита из пены, накинула полотенце и — марш в комнату! А там на кровати, как падишах на троне, развалился Феликс.
Лёха подобрал его еще пищащим комочком, грязным, чёрным, как трубочист, мокрым от дождя, как будто из лужи выловили. Отмыл, отчистил, и под этим слоем вечной грязи обнаружился ангел во плоти — белоснежный, как первый снег, с глазами разного цвета, будто два разных мира в одном коте.
Моя последняя ниточка, что меня с ним связывает. Пуповина, которую еще не перерезали.
Схватила его футболку, натянула через голову.
С тех пор как я сюда переехала, ничего не трогала. Всё как при нём. Даже вещи не перебирала, стираю тем же порошком, чтоб Лёхой пахло.
Зарылась носом в мягкую ткань, вдыхая его запах. Слабый, как воспоминание, едва уловимый, но такой родной, что сердце замирает. Слёзы — предательницы — брызнули, оставили на ткани мокрый след — огромное пятно отчаяния. Глупо, наверное. Но сердце — не камень, оно воет, как волк на луну. Он был больше, чем брат, — лучший друг, моя скала, мой маяк. А теперь — дыра. Просто взяли и вырвали из жизни, как зуб у старой бабки.
Феликс замурлыкал, тычась теплым носом в плечо, понимая, разделяя горечь утраты. Мягкой лапкой, словно бархатной кисточкой, коснулся щеки, успокаивая своим кошачьим дзен-буддизмом. Единственный, кто не шарахается от моих истерик, от моих срывов, моей разрушающей тьмы.
В голове, словно в калейдоскопе боли, мелькают осколки разбитого зеркала, в которых застыли обрывки Лёши. Его солнечный смех, искрометные шутки, эти чертовы фейерверки оптимизма! Он был моей тенью, моей гребаной опорой. А я… Я оказалась жалкой размазней. Бессильной пешкой в этой шахматной партии со смертью. Не смогла вырвать его из ее костлявых лап.