— Пап, ты же знаешь, я не могу. Я должна быть там. Должна с ней проститься! — предательские слезы все же покатились по щекам.
— Останься дома, Ань, — бубнит он, словно сломанный патефон. Да где уж тут остаться! Дома стены давят, воспоминания душат, а тишина звенит, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.
— Это её похороны, я поеду!
Он тяжело вздохнул и отвернулся к окну. Знал, что меня не переубедить. Упрямство — наша семейная черта, передается по наследству, как любовь к черному кофе и искусству.
— Ладно, поезжай. Но обещай, что будешь осторожна. И звони мне каждый час, — он не смог поехать со мной, и не мне его было осуждать. Они с мамой были теми самыми родственными душами, которые все так ищут, и для него будет невыносимо видеть её в гробу.
— Обещаю, пап, — прошептала, обнимая его. Он был таким хрупким сейчас, таким потерянным. Хотелось забрать всю его боль, спрятать ее глубоко-глубоко, чтобы он снова улыбался.
Похороны прошли как в тумане. Лица, цветы, скорбные речи… Я почти ничего не слышала и не видела. Только холод земли, падающей на крышку гроба, врезался в память ледяным осколком. Демид был рядом, держал меня за руку, не давая упасть в эту бездну отчаяния. Антон стоял в стороне, молчаливый и серьезный. Их поддержка ощущалась кожей, как теплое одеяло в зимнюю стужу.
После похорон мы вернулись в наш семейный дом. Дом казался чужим, пустым и каким-то неправильным. Мамины вещи остались на своих местах, будто она вот-вот вернется и наденет свой любимый сарафан.
Папа сидел в кресле, уставившись в одну точку. Рядом с ним на столике стояла недопитая чашка кофе, а в руке — мамино фото. Сердце сжалось от боли. Нужно было вытащить его из этого состояния. Но как? Я не знала. Просто не знала.
Подошла к нему, села на подлокотник и обняла за плечи. Отец, всегда такой сильный и невозмутимый, вздрогнул, словно очнулся от кошмара, и посмотрел на меня своими усталыми глазами.
— Пап, пойдём, я разогрею тебе суп. Ты же ничего не ел сегодня, — проговорила мягко, стараясь не сломаться под тяжестью его горя. Он молча кивнул и позволил мне отвести его на кухню.
Всё валилось из рук. Запах вкусного супа, который мама готовила лучше всех на свете, казался издевкой. Пока разогревала, заметила мамину любимую кружку с ромашками. Взяла её в руки, и воспоминания нахлынули с такой силой, что чуть не выронила её.
«Давай, Аня, соберись! Ты нужна отцу сейчас больше всего на свете!» — мысленно отругала себя.
После ужина уложила отца спать, он, как маленький, уснул почти мгновенно. Вернулась в гостиную и рухнула на диван. Демид молча присел рядом и обнял меня. Его молчаливая поддержка была сейчас как нельзя кстати.
— Знаешь, — тихо проговорила, уткнувшись лицом в его плечо, вдыхая его парфюм, — мама всегда говорила, что после дождя обязательно выглянет солнце.
— Она была права, — ответил Демид, поглаживая мои волосы. — И солнце обязательно выглянет. Просто нужно немного подождать. А я буду рядом. Всегда.
Вздрогнула. «Всегда». Это слово прозвучало как обещание, как клятва, как что-то незыблемое в этом безумном, катящемся в пропасть мире. И, черт возьми, мне это было нужно! Вцепилась в Демида, как утопающий в спасательный круг.
— Демид... — Наплевав на свои внутренние предрассудки и страхи, сама потянулась к его губам, ища долгожданное спокойствие.
Не знаю, как у него это получается, но стоит ему меня поцеловать, как все проблемы уходят на задний план. Он мое личное болеутоляющее, моя вакцина от этой душераздирающей боли.
Отчаянно углубляю поцелуй, стукаясь зубами. Его губы отвечают на мой порыв с нежностью и пониманием. Поцелуй становится глубже, чувственнее, и на мгновение мне кажется, что я снова могу дышать. Забываю про боль, про похороны, про отца, про всё, что давит на меня. Только мы вдвоем в этом маленьком островке тишины и тепла.
В какой-то момент оказываюсь сверху на мужчине. Дрожащими пальцами расстёгиваю черную рубашку. Кожа Демида обжигает сквозь ткань. Горячее дыхание щекочет шею. Кажется, еще немного, и я забуду, как меня зовут, где я и зачем вообще здесь.
Сейчас плевать на всё, на то, что это дом отца, мы в гостиной и в любую секунду сюда может кто-то войти. Мне чертовски нужно ощутить себя живой.
Зорин будто слышит мой немой крик отчаянья и не отстраняется, наоборот, помогает мне избавиться от лишней ткани, пока кожа не начинает дышать. Обжигающие поцелуи перемещаются на шею, ключицы, плечи. Мое дыхание сбивается, сердце колотится как бешеное. Руки сами собой скользят по его прессу, поглаживая горячие мышцы. Зарываюсь пальцами в его волосы, притягивая его лицо к себе.