Пытаюсь ответить, но выходит лишь невнятный хрип. Он подносит к моим губам воду, и я жадно пью, ощущая, как живительная влага растекается по пересохшему горлу.
— Тише, тише, — успокаивает он, — все хорошо, ты в безопасности, — его голос дрожит, а по щеке катится слеза.
Никогда не видела его таким. Сильным, уверенным – да, но таким… сломленным?
Он рассказывает что-то о скорой помощи, об операции, о том, что врачи сделали чудо. О том, как он боялся меня потерять. Я слушаю, и постепенно ко мне возвращается ясность. В голове всплывают обрывки вчерашних событий, и по телу пробегает дрожь. Костырин… предательство… выстрел… боль…
— Он жив? — хриплю я, не в силах вымолвить что-то более внятное. Демид вздрагивает, словно от пощечины.
— Жив, но лучше бы сдох, — цедит сквозь зубы. — С ним говорит твой отец, а потом я.
В голове вспыхивает воспоминание: безумные глаза Игоря, его дрожащая рука с пистолетом. Вспоминаю его слова о справедливости, о зависти, о деньгах. Всё это — лишь жалкое оправдание его никчемности. Он просто слабак, который не смог добиться успеха.
— Папа… — шепчу я.
— С ним всё хорошо, — успокаивает Демид, — он приедет позже. Ты нас очень напугала.
И тут меня прорывает. Слёзы катятся градом по щекам. От боли, от страха, от осознания того, что едва не лишилась всего, что мне дорого. Демид обнимает меня крепко-крепко, его тело дрожит.
— Всё кончилось, малышка, — шепчет он мне на ухо. — Всё позади. Теперь всё будет хорошо. Я обещаю.
Глава 26. Демид.
Никогда не чувствовал себя настолько ничтожным и жалким. Какой идиот пропустил, что у Костырина пушка? Найду — закопаю.
Малышка уже час на операции, а перед моими глазами до сих пор отчетливо стоит картина, где Костырин стреляет в нее, как она падает и истекает кровью. А я ничем не могу помочь, кроме как первой медицинской помощи.
Я сам готов был в тот момент пустить себе пулю в лоб, только бы снова увидеть, как её глаза сияют блеском, услышать её радостный смех, почувствовать тепло её кожи.
Пытаюсь унять дрожь в руках, но безуспешно. За окном уже светает, а я всё сижу здесь, в этой проклятой приемной, вцепившись в подлокотники кресла, словно от этого зависит её жизнь. Врачи ничего не говорят, только молчат и ходят туда-сюда с каменными лицами. Эта неопределенность убивает хуже всего.
Вспоминаю наш совместный завтрак. Она смеялась над моей неуклюжей попыткой пошутить, а я просто смотрел на нее и не мог налюбоваться. Такая живая, такая настоящая. И вот теперь… Всё из-за меня. Это я должен был заметить Костырина, это я должен был защитить её.
Готов отдать всё, что у меня есть, лишь бы она выжила. Все свои деньги, свою власть в этом городе, жизнь, в конце концов. Всё не имеет никакого значения без неё. Я просто хочу, чтобы она вернулась.
Каждая секунда кажется вечностью. Слышу шаги в коридоре, сердце замирает. Это врач. Поднимаюсь навстречу, не в силах вымолвить ни слова. Смотрит в глаза, вздыхает.
— Всё прошло хорошо, но ей нужен отдых, — в груди что-то с хрустом ломается, на место ледяной пустоты вливается тепло.
«Хорошо»… Всего одно слово, а сколько в нем надежды. Но страх еще не отступает окончательно, он липкой тенью держится где-то рядом.
— Когда я смогу её увидеть? — хриплю, стараясь не сорваться.
— Утром. Сейчас ей нужно прийти в себя после наркоза.
Сажусь обратно в кресло, уже не вцепляясь в подлокотники, а скорее обмякнув. Осталось всего лишь пару часов… Целая вечность. Но это лучше, чем ничего. Лучше, чем то кошмарное «неизвестно», которое давило на меня все это время.
Набираю номер Миронова, он должен узнать что с его дочерью всё хорошо. Отвечает почти сразу. Голос хриплый, напряженный, понимаю, что он тоже не спал.
— Живая? — спрашивает не здороваясь.
— Всё хорошо, — напряжение немного отпускает. — Операция прошла успешно. Ей нужен отдых, утром можно навестить».
В трубке повисает тишина, а потом слышу, как он шумно выдыхает. Кажется, я сам чуть не расплакался от облегчения.
— Слава богу, — говорит он, и в голосе слышится неподдельная благодарность. — Спасибо тебе, что был рядом.
— Надеюсь ты не убил Костырина? — на самом деле было рискованно его оставлять наедине с этим ублюдком, но и бросить малышку одну в таком состоянии не мог.
— Не переживай, сможешь тоже выбить из него это дерьмо.
Музыка для моих ушей, я его ещё в тот момент чуть не убил, пока врачи оказывали помощь, Ане, вовремя меня оттащил друг, правда потом пришлось оттаскивать его уже мне.
Откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза. Утро начинает пробиваться сквозь щели жалюзи, заливая приемную мягким светом. Надо привести себя в порядок, прежде чем увидеть её. Нельзя, чтобы она видела меня таким – измученным и сломленным.