Что они говорили обо мне? Какие планы они строили на мой счёт?
Я почувствовала, как рука профессора Аллена легла на мою ягодицу, которая всё ещё горела от его шлепка. Его прикосновение было собственническим, но в то же время небрежным, как будто я была частью собственности, которую можно обсуждать и трогать по своему усмотрению. И несмотря на мой страх и замешательство, я почувствовала, как беспомощно выгибаюсь навстречу его прикосновениям, стремясь к большему запретному контакту, как будто всё это было игрой, а не опасной реальностью похищения.
Профессор Аллен быстро понёс меня по коридору. Я чувствовала, как его длинные шаги преодолевают расстояние, и слышала, как его шаги и шаги его спутников едва слышно доносились до меня сквозь ткань капюшона. Ткань его рубашки тёрлась о мои голые бёдра, постоянно напоминая о моём уязвимом положении. Моё сердце колотилось в груди, от смеси страха и нежелательного возбуждения у меня кружилась голова.
Когда мы вышли из здания, прохладный ночной воздух коснулся моей кожи, и по обнажённым участкам тела побежали мурашки. В уши ударили звуки города: отдалённый шум машин, шорох листьев, эхо шагов по тротуару. Я отчаянно молилась, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь заметил моё бедственное положение.
С новой решимостью я закричала, несмотря на кляп. Звук получился приглушённым и слабым, едва слышным даже для моих собственных ушей. И всё же я пыталась снова и снова, пока горло не начало саднить от напряжения. Неужели никто не услышит, не поймёт, что что-то не так?
Но помощи не последовало. Вместо этого я услышала характерный звук открывающейся двери фургона. Прежде чем я успела осознать, что происходит, я почувствовала, как меня отрывают от профессора Аллена. На краткий, ужасающий миг я зависла в воздухе. Затем я больно приземлилась на что-то похожее на металлический пол автомобиля, от удара у меня перехватило дыхание.
Я лежала, оглушённая и измученная болью, и слышала, как мужчины вокруг меня забираются в фургон. Они говорили тихо, всё ещё на этом непонятном скандинавском языке. Дверь захлопнулась с такой силой, что у меня свело живот.
Двигатель взревел, и я почувствовала, как машина тронулась с места. Пока мы отъезжали от университета — от безопасности, от всего, что я знала, — я не могла не думать о том, что может ждать нас впереди. В моей голове возникали образы драккаров викингов, свирепых воинов, уводящих захваченных в плен женщин. Это было похоже на то, о чём рассказывал профессор Аллен, только в реальной жизни.
Движение фургона толкнуло меня, и я с трудом удержалась на гладком металлическом полу. От каждой встряски и поворота я скользила, не в силах контролировать собственное тело. Капюшон на моей голове, казалось, становился всё теснее, мешая дышать. Паника сдавливала мне горло, грозя поглотить меня.
Несмотря на страх и моё униженное недоумение, своенравная, фантазирующая часть меня — голос в моей голове, который отказывался замолкать, — ликовала от опасности, и от ощущения полного бессилия. Когда фургон увёз меня в неизвестность, я беспомощно погрузилась в фантазию. В своём воображении я больше не была Марией, студенткой, получающей стипендию на историческом факультете. Я стала ирландской девушкой из далёкого прошлого, которую захватили в плен викинги и увезли в новую жизнь, полную унизительного рабства, — как будто это унизительное существование... это сексуальное рабство... представляло собой какое-то безумное приключение.
Рациональная часть моего сознания кричала мне, чтобы я боролась, сопротивлялась. Но пока фургон ехал в ночи, я всё глубже погружалась в безумную фантазию.
Голос профессора Аллена прервал мои размышления, вернув меня в реальность.
— Возможно, это противоречит вашим современным ценностям, но важно понимать, что вы должны быть польщены тем, что принадлежите воину, как теперь принадлежите мне.
На мгновение я попыталась соотнести его слова с реальностью. Мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что он говорит по-английски. Я настолько погрузилась в свои фантазии о том, что я средневековая пленница, что его слова о современном мире показались мне шокирующими. Я заморгала под капюшоном, пытаясь сориентироваться.
— Ты — часть древней традиции, — продолжил он, и от его акцента у меня по спине пробежали мурашки. — На протяжении веков таких молодых женщин, как ты, выбирали, забирали, наслаждались ими — и таким образом превращали в нечто большее, чем они могли себе представить.
Его рука нашла мою ногу, пальцы выводили узоры на моей обнажённой коже. Я вздрогнула от его прикосновения, внутри меня закружилась слишком знакомая смесь страха и желания.