— Будем… Ах, Нина, как до тебя не доходит одно: нам вдвоем тесно!
Нина начинает плакать: слезинка за слезинкой все чаще и чаще бегут по ее бледным щекам. Она не вытирает слез, плачет так, будто не замечает этого.
Тогда Яков вскакивает, начинает нервно ходить по комнате. Ему жаль ее, жаль себя, он злится на нее и на себя, но твердо знает: возврата к прежнему нет. «Пусть я буду жесток, несправедлив, пусть все осуждают меня, но я не могу заставить себя снова вернуться к ней, вернуться в этот ад… Но почему она плачет? Зачем она плачет!..»
— Мне нужно идти, Нина…
— Куда, Яша? — всхлипывая, спрашивает она.
— На вокзал. Я должен ехать…
— А я?
Нина встает, подходит к нему. Она уже не плачет, лишь на щеках блестят две мокрые дорожки невысохших слез. Он делает шаг назад и упирается спиной в стену. Тогда Нина припадает к нему всем телом, потемневшими глазами ищет его взгляда.
— Нет, Нина, нет!..
Он отталкивает ее от себя, и Нина, застонав, сгибается, как подломленная. Она теперь уже не смотрит на него. Ей уже, кажется, все безразлично…
Яков вытирает вспотевший лоб, прикладывает ладони к горячим вискам. «Нужно ехать. Немедленно ехать!» — мысленно твердит он себе.
— Нина, я ухожу…
У нее взгляд только что проснувшегося человека. Она ничего не видит, ничего не помнит и мучительно старается понять, что же случилось. Но вот лицо ее искажается гримасой боли, и Нина начинает громко рыдать.
Яков выбегает из комнаты. Пусть она остается, пусть делает, что хочет. С него достаточно. Достаточно, достаточно!..
Он почти бежит по опустевшей улице, а перед глазами — лицо жены…
Всю вторую половину дня после суда Нина была как в тумане. Ни безумолчная трескотня Латы, продолжавшей изливать свое возмущение судом, ни щебетание дочек не могли вывести ее из этого странного состояния.
Ходила по комнатам, одевала и раздевала детей, даже приготовила ужин и, когда Лата стала настаивать, послушно съела все, что та положила ей на тарелку. Но все движения Нины были механическими, и если бы кто-нибудь дал ей в руки нож и приказал резать собственные пальцы, она, кажется, резала бы их и даже не почувствовала боли.
Под вечер забежала Оля. При виде ее счастливого юного лица, на котором горел здоровый румянец, Нине почему-то стало так больно, что она чуть не закричала…
Дочки захотели спать, и лишь тогда Нина поняла, что уже наступает ночь. Она уложила девочек и легла сама.
Дети скоро уснули, а Нина не могла спать. На стене гулко тикали часы, еще больше подчеркивая окружавшую ее гнетущую тишину. Нине стало страшно. Вдруг показалось, что она сейчас умрет, а часы все будут тикать над ней… Лежала, боясь шевельнуться, прислушиваясь к биению своего сердца — не останавливается ли оно? Постель словно проваливалась в темную бездну, и Нина даже ощущала ее бесшумное движение.
Так прошел час, может быть, два, а может быть, и больше…
Но вот вскрикнула во сне Оля, и Нина встрепенулась. Она вскочила, подбежала к постели дочки и долго стояла над ней, хотя Оля уже опять спокойно спала. Нина боялась вернуться в свою постель, боялась того ужасного чувства близкой смерти, которое ей только что пришлось пережить. Ей казалось, что она поседеет за эту ночь…
Решилась снова лечь только после того, как перенесла в свою постель сонную Галочку. Свернувшаяся теплым клубочком дочка согревала ее, прогнала страх, и Нина стала понемногу приходить в себя.
Теперь она уже могла думать, могла вспоминать прошедший день. Но все ее мысли, все воспоминания почему-то сосредоточились на одном: на последних словах Якова в суде.
«Как он зло сказал: „Я прошу развести нас…“ Да, он ненавидит меня… Но как же я буду жить без него? Что буду делать одна?..»
При мысли о том, что Яков действительно разведется с ней, что она останется одинокой, Нине хочется кричать от отчаяния.
Во что бы то ни стало вернуть его! Уговорить, доказать, умолить… Даже упасть перед ним на колени, чтобы он вернулся к ней!..
«Я пойду к нему», — решает она.
И Нина пошла к Якову…
…Если б Нина знала, как неприятно поразят его накрашенные губы, она, конечно, не накрасила бы их. Но ей так хотелось понравиться ему!.. Лишь для Якова накрасила Нина губы, лишь для него надела свое лучшее платье. И если б могла она помолодеть — полжизни отдала бы тому великому мастеру, который неутомимо работает над нашим лицом, оставляя на нем все новые и новые следы своего неумолимого резца…
IX
Чем дальше отъезжал Горбатюк от города, тем больше успокаивался.