Горбатюк сбросил с себя промокший плащ, спросил, есть ли во дворе солома.
— Полова есть, — равнодушно ответил сторож.
Ложиться на полову Якову совсем не хотелось. Расстелив на скамье свой пиджак и утешая себя тем, что все же под ним не голые доски, а некоторое подобие постели, он лег, подложив под голову бухгалтерскую книгу, лежавшую на столе. Хоть и был очень утомлен, но сразу заснуть не мог.
Сторож тем временем открыл духовку, достал оттуда обвязанный белым платочком горшочек, ложку и большой кусок хлеба. Хлеб и ложка тотчас же исчезли в рукавах шинели, а горшочек был поставлен между колен.
Он начал есть, громко чавкая, не спеша, как едят крестьяне, и только сейчас Горбатюк вспомнил, что, кроме легкого завтрака, он сегодня ничего не успел поесть. Крепко закрыл глаза, но не мог заткнуть уши, а сторож, будто дразня его, жевал все громче и громче. Тогда, посмеиваясь над самим собой, Яков стал украдкой следить за сторожем.
Тот и сейчас не сбросил шапки, будто боялся, что ее могут украсть. Он то наклонялся над горшочком, стуча ложкой, то подносил ко рту левый рукав, — и тогда казалось, что сторож каждый раз кусает свою руку.
Но вот он поел, внимательно осмотрел горшочек и опять словно окаменел, неподвижно глядя на прикрученную лампу. Однако очень скоро и сторож и лампа стали, расплываясь, двоиться в глазах у Якова, и он даже не заметил, как уснул крепким сном физически усталого человека.
Проснулся Горбатюк оттого, что затекла шея и заболела спина, а еще и потому, что рядом с ним разговаривали.
— Кто такой? — допытывался мягкий басок.
— А бог его знает, — ответил сторож равнодушным тенорком.
— Ты хоть бы спросил.
— А зачем?
— Для порядка. Порядка не знаешь!
— Человек, — ответил, помолчав, сторож. — Ходит — пускай себе ходит. Меня то не касается.
Любитель порядка неодобрительно хмыкнул, чиркнул спичкой, задымил едким табаком. Горбатюк, чуть приоткрыв глаза, увидел широкую спину обладателя баса, добротную военного образца шапку на большой голове. «Какое-то начальство», — подумал он и хотел уже подняться, но дремота неодолимо овладела им, и он почувствовал, будто проваливается в темный пуховый сугроб.
Через некоторое время его разбудили те же два голоса. Горбатюку спросонья показалось, что это жужжат мухи: одна — маленькая, слабая, а другая — большая, басистая. Он хотел опять уснуть, но, прислушавшись к разговору, заинтересовался им и забыл про сон.
— Вот ты говоришь, Василь, колхоз тебе не по душе, — говорил обладатель баса. — А ты ж еще не успел в нем и мозолей нажить…
— И так вижу, — угрюмо ответил сторож. — Из своих дыр — да еще в большую!
— Врешь, Василь! — спокойно возразил тот. — Ну, что я до колхоза имел? А теперь?
— Так ты ж бригадир!..
— А это ничего не значит. Бригадир не бригадир, а каждому за труд его дается… Что у меня, руки не такие, как у тебя?
— Да я что ж… Оно известно… — пробормотал сторож.
— Ты вот на том собрании громче всех орал, что хлеба не имеешь, — продолжал бригадир. — А давно ты в колхозе? С лета… Значит, еще новенький, еще ничего за труд свой не получил, кроме аванса… А я привез домой двадцать центнеров зерна, вот и имею кое-что… И одежку эту купил, и детей одел… За один год, Василь! А ты сколько шинельку свою носишь?
— Да… с двадцать седьмого, — неохотно ответил Василь. — Из войска еще…
— Видишь! А теперь скажи, сколько тебе как сторожу на день положено?
— Да по палочке…
— А жене твоей?
— Тоже по одной.
— Так сколько ж это вам за год выйдет?.. Семьсот?.. Вот как будешь хлеб на четыре фуры грузить, я тебя и спрошу: «А куда, Купрейчук, хлеб девать будешь?..»
— Кабы был…
— У меня еще прошлогодний лежит…
— Так мне дай!
— Зачем же? Колхоз и так тебе хлеб дает и деньги выдаст.
— А я против того, чтобы выдавали на руки! — вдруг загорячился Купрейчук. — На что мне деньги? Я через них всю жизнь только горе имел… Я за такую вещь: стать на такой паек, чтобы всего вдоволь было…
— Это уже коммунизм, Василь! — засмеялся бригадир. — Так еще нельзя. А то такие, как ты, сразу на печь позалезают и одно знать будут, что пайковать. Сейчас нам всем за колхоз взяться нужно… Ведь теперь уже легче… Помнишь, как нас в колхозе всего двадцать дворов было? Хлеб скосили, так должны были ночью его сторожить, чтобы не подожгли. Мало я ночей с копнами в обнимку простоял!..