Я подался вперед. Боль в груди резанула огнем, но я даже не поморщился.
— Ты продал свою «кровинушку» мне за три миллиона рублей, Сергей. Ты проиграл её в карты, как вещь. Ты потерял право называться её отцом в ту секунду, когда поставил её на кон.
— Я хотел как лучше…
— Ты хотел денег. И ты их получишь.
Я открыл папку и указал на банковскую карту, прикрепленную к листу.
— Ежемесячное содержание. Сумма более чем достойная, чтобы жить безбедно. Но если узнаю, что их пропиваешь — закину тебя в тюрьму для исправления.
— А жена? — жадно спросил он, уже пряча карту. — Мне же надо семью кормить.
— О ней забудь, — отрезал я. — Твоя жена сейчас в клинике, и к ней тебя близко не подпустят. Долги ваши я закрыл, но на этом всё. Ты едешь один.
— Но есть условие, — продолжил я, понизив голос. — Ты исчезаешь. Ты не звонишь ни Алине, ни бывшей жене. Ты не пишешь. Ты не приезжаешь «в гости». Ты забываешь их номера телефонов.
— Но… это же жестоко!
— Жестоко — это то, что ты сделал со своей дочерью, — мой голос упал до шепота, от которого в комнате стало холодно. — Ты — паразит, Сергей. А от паразитов избавляются. Теперь её семья — это я. Если ты хоть раз попытаешься связаться с ней, чтобы попросить денег или надавить на жалость… содержание прекратится. А твоя жизнь в солнечном Сочи станет очень короткой и очень болезненной. Ты меня понял?
Сергей побледнел. Он посмотрел на карту, потом на меня. Алчность и страх боролись в нем недолго.
— Я понял, — сипло выдавил он. — Я… я могу с ней попрощаться?
— Нет. Можешь узнавать о её здоровье через адвоката раз в год.
Я нажал кнопку селектора.
— Михаил, проводи гостя. Проследи, чтобы он сел в поезд. Глаз с него не спускать до самого отправления.
— Будет сделано, босс.
Когда дверь за отцом Алины закрылась, я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Сил не осталось совсем. Но на душе было спокойно. Теперь и Алина, и её мать были в безопасности.
Дверь тихо скрипнула. Я открыл глаза. Алина стояла на пороге кабинета. Она была в домашнем костюме, волосы собраны в небрежный пучок. Она слышала. Конечно, слышала.
Я напрягся, ожидая упреков. Но Алина молча подошла ко мне. Её глаза блестели, но слез не было. Она обошла стол, опустилась перед моим креслом на колени и положила голову мне на бедра, осторожно, чтобы не задеть рану.
— Спасибо, — тихо прошептала она. — И за маму спасибо.
Я выдохнул, запуская пальцы в её мягкие волосы.
— Я не мог поступить иначе, Алина. Он бы утянул вас обеих обратно на дно.
— Я знаю. Я не хочу его видеть. Мне так легче.
Она подняла голову и посмотрела на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание.
— Ты прав, Воронов. Теперь ты — моя семья.
Но вдруг её лицо омрачилось, между бровей залегла тревожная складка.
Глава 50
До спальни мы дошли в молчании. Каждый шаг по лестнице давался Дмитрию тяжело, хотя он изо всех сил старался этого не показывать. Я поддерживала его под руку, физически ощущая жар его тела сквозь ткань рубашки.
Когда дверь за нами закрылась, отрезая нас от всего остального мира, повисла густая, осязаемая тишина. В ней больше не было недосказанности или страха. Только мы.
Я неуверенно потянулась к пуговицам его рубашки. Мои пальцы слегка дрожали. Ткань соскользнула с его плеч, открывая вид на широкую грудь, туго перетянутую свежими белыми бинтами. На фоне смуглой кожи и старых, едва заметных шрамов, эта рана выглядела пугающе чужеродной. Я провела кончиками пальцев по краю повязки, едва касаясь кожи.
— Болит? — шепотом спросила я, не поднимая глаз.
Дмитрий перехватил мою руку и прижал ладонь к своей груди, прямо туда, где ровно и сильно билось его сердце.
— Теперь нет, — его голос прозвучал низко и хрипло.
Он сел на край огромной кровати и потянул меня на себя, заставляя встать между его раздвинутых коленей. Его руки легли мне на талию, большие пальцы принялись медленно, успокаивающе поглаживать сквозь тонкую ткань домашнего костюма.
Внутри меня все встрепенулось. Жаркая волна желания прошла по телу, заставляя пальцы на ногах подогнуться.
— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Алина, — произнес он, глядя мне прямо в глаза.
В его взгляде не было привычной насмешки. Только абсолютная, обезоруживающая открытость.
— Тот контракт был моей самой большой ошибкой. Я привык всё контролировать, привык покупать лояльность. Но с тобой это не сработало. И я этому рад.