Мы сбежали. Впервые за полгода мы позволили себе выключить телефоны, оставить бизнес на управляющих и просто исчезнуть.
— О чем задумалась? — низкий, бархатный голос мужа прозвучал прямо над ухом. Его губы коснулись моей шеи, вызывая привычную дрожь.
— О кофейне, — призналась я, поворачиваясь в его кольце рук. — Оля написала, что они побили рекорд по выручке за пятницу. Новый бариста творит чудеса с латте-артом.
Дмитрий усмехнулся, глядя на меня с той самой смесью гордости и обожания, от которой у меня до сих пор подкашивались ноги.
— Ты создала лучшую кофейню в Москве, Алина. Ты заслужила этот отдых. Твой персонал справится. А если нет — уволишь всех к черту, когда вернемся.
Я рассмеялась, шутливо толкнув его в грудь. Под моими пальцами, на загорелой коже, белел шрам от пули. След того дня, когда он чуть не погиб ради меня. Теперь я целовала этот шрам каждый вечер, словно пытаясь загладить свою вину.
— Ты неисправим, Воронов. Вечно хочешь всё контролировать.
— Сейчас я хочу контролировать только одно, — прорычал он, подхватывая меня на руки так легко, словно я ничего не весила. — Твое внимание. Я хочу, чтобы ты думала обо мне, а не о поставках зерна.
Он понес меня в бунгало. Океанский бриз трепал легкие занавески, а в комнате царил полумрак, спасающий от зноя. Но настоящая жара началась, когда он опустил меня на широкую кровать. В его взгляде больше не было той пугающей тьмы, что раньше. Теперь это было чистое, неразбавленное поклонение, смешанное с голодом, который я так любила.
Его губы накрыли мои — требовательно, жадно, выбивая воздух из легких.
Эта ночь принадлежала только нам. Мы растворялись друг в друге под шум прибоя, забыв обо всем на свете, кроме сплетенных тел, сбитого дыхания и имен, которые мы шептали в темноту. А потом я уснула в его объятиях, чувствуя себя самой желанной и счастливой женщиной во вселенной.
Утро встретило меня не ласковым солнцем, а резким приступом тошноты. Я подскочила на огромной кровати, едва успев скинуть с себя тяжелую руку спящего Дмитрия, и пулей метнулась в ванную комнату. Мир кружился перед глазами. Меня вывернуло наизнанку. Я опустилась на прохладный кафельный пол, прижимаясь лбом к холодной керамике, и пыталась восстановить дыхание.
Что это? Отравление? Вчерашние морепродукты? Или акклиматизация? Меня мутило уже третий день подряд. Я списывала это на долгий перелет и смену часовых поясов. Но сейчас, сидя на полу, я вдруг вспомнила. Календарь. За суетой с открытием летней веранды в кофейне и сборами в отпуск я совсем забыла про даты. Задержка. Почти две недели.
Руки задрожали. Я поднялась, открыла несессер и достала упаковку, которую купила еще в аэропорту Москвы «на всякий случай». Две минуты тянулись как вечность. Я ходила по ванной из угла в угол, не решаясь посмотреть на пластиковый тест, лежащий на мраморной столешнице.
— Алина?
Дверь распахнулась. На пороге стоял заспанный, встревоженный Дмитрий. С растрепанными волосами, надевающий на ходу пижамные штаны, он выглядел невероятно домашним.
— Ты чего сбежала? Тебе плохо? — он шагнул ко мне, его ладони тут же легли на мои плечи. — Ты бледная. Я звоню врачу.
Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Просто взяла со стола тест и протянула ему. Дмитрий нахмурился, повертел в руках белый пластик. Его взгляд замер на двух ярких красных полосках. Время остановилось.
В ванной повисла звенящая тишина, нарушаемая только шумом прибоя за открытым окном. Я кусала губы, глядя на его реакцию. А вдруг он не готов? Вдруг он не хочет детей? Мы ведь даже не обсуждали это всерьез...
Дмитрий медленно поднял голову. В его глазах плескалось такое ошеломление, смешанное с неверием, что у меня сжалось сердце.
— Это... — его голос дрогнул. — Это точно?
— Точно, — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Девяносто девять процентов.
Тест выпал из его рук, со стуком ударившись о пол. В следующую секунду Дмитрий подхватил меня, поднимая в воздух, и закружил по ванной.
— Ты беременна... — он говорил так громко, будто хотел оповестить всех вокруг. — Господи, Алина... Ты носишь моего ребенка.
Он поставил меня на столешницу, оказываясь лицом к лицу, и начал покрывать поцелуями мое лицо, шею, руки.
— Я самый счастливый на этой планете, — шептал он, прижимаясь лбом к моему лбу.
Его глаза, обычно такие жесткие, сейчас сияли влажным блеском.