— Тебе не кажется, что своей долей я могу распоряжаться, как хочу? — зло произнес гендир. — Не тебе указывать, что я и как должен сделать. Тем более, я еще не собираюсь уходить в никуда.
— Думаешь, твоей любовнице хоть что-то достанется? — зашипела Маргарита, приближаясь к его кровати. — Я ее по судам затаскаю, она ни копейки не получит.
— Твои любовники получили больше, — кривит рот Захар Матвеевич.
Он ужасно побледнел, губы посерели.
— Мне плевать, что ты думаешь о моих любовниках, но твоя не получит ни копейки! Я ее уничтожу, ты понял? — Маргарита Иннокентьевна размахивается и бьет по щеке больного гендира. — Сволочь, чтоб ты сдох!
Разворачивается на каблуках и выходит из комнаты, громко хлопнув дверью об косяк.
Гендир мертвенно бледный сползает по подушке, раскинув руки по бокам, и хватает почти синим ртом воздух.
— Настя… — шипит мужчина, задыхаясь. — Настя…
Тихий хрип отмеряет в тишине комнаты секунды чужой жизни. И вот глаза Захара Матвеевича уже не мигая смотрят в потолок, но ничего, к сожалению, не видят.
Глава 18. Андрей
Смерть отца свалилась на меня как снежный ком на голову, выбила землю из-под ног. Я не готов был к этому. Врач ясно дал понять, что ничего сделать нельзя, что сердце может отказать в любой момент, но я до последнего не верил. Отправил документы в Германию, вел с их врачами переговоры. Ответ был не особо обнадеживающий.
Немецкие коллеги предлагали сделать операцию, но гарантий никаких не давали.
— Вашему отцу сейчас категорически противопоказан перелет, — объяснял мне по телефону врач-хирург Берлинского центра. — Тут нужна специальная перевозка, реанимация.
— Я все сделаю, вы можете организовать нам перелет с нужным оборудованием? — отвечал я на немецком, который знал в совершенстве.
Благодаря отцу я получил прекрасное образование, а языки всегда были моей сильной стороной. Одно время после школы я собирался пойти на факультет иностранных языков, но отец и тут не дал мне это сделать. Впрочем, он был прав, отстаивая свой семейный бизнес и втягивая своих детей продолжать общее дело. Сейчас я это понимаю, а тогда мне казалось, что он идет специально против меня. Все, чтобы я ни захотел или попросил, ничего не было угодно отцу. Я считал, что это все из вредности. Он специально пытается прибрать к рукам мою жизнь, руководить ею.
Лишь будучи в Таиланде и Мурманске, когда в моих руках была такая мощь нашей организации, а ответственность лежала на моих плечах, я понял, что отец был прав. И сейчас думал о том, что, будь у меня сын, я бы так же тыкал его мордой, заставляя заниматься семейным делом, а не шататься по клубам в поисках выпивки и девки на ночь.
— Ты должен… — эти слова отца бесили меня до слепой ярости.
Я считал, что никому и ничего не должен, потому что это моя жизнь, а не чья-то.
Сейчас, сидя в его кабинете и за отцовским столом, я вспоминал все наши разговоры, все, чему отец меня учил. И пусть я отстаивал свою свободу, но все же пришел именно к этой точке, где находился сейчас. Я за один день стал главой огромной корпорации, что опустилась всей тяжестью ответственности на мои плечи. Но благодаря опыту это все не пугало меня, я лишь чувствовал горечь утраты близкого человека и, как ни странно, благодарность.
Если бы смерть отца свалилась на меня лет восемь назад, я бы вел себя как испуганный щенок, не зная, что делать и за что хвататься. Сейчас был уверен, что смогу, осилю и твердо стою на ногах. Я был готов работать, но не готов лишиться отца так рано.
В кабинет постучались, и вошла мать. Вся в черном, с легким макияжем, аккуратной прической, в руках черная шляпка.
— Ты готов? Нам пора ехать, — натягивая перчатки, произнесла она. — Жаль, что тело так быстро отдали, еще не все успели прибыть. Многие партнеры из-за границы не смогут присутствовать.
— Тебя только это волнует? — Встаю из-за стола и направляюсь к выходу. — Мне иногда кажется, что тебе плевать, что отца не стало.
— Не говори ерунды, — идет за мной мать, стуча каблуками по мраморной плитке пола. — Женщина моего уровня всегда должна держать лицо в любой ситуации.
— Разве? — Не оборачиваюсь, продолжаю идти. — Буду знать на будущее.
Слышу, как мать тихо ругается позади, и останавливаюсь у входной двери, где нас уже ждет заплаканная сестра. Вот по ней видно, что страдает. Катя всегда была любимицей у отца, и он у нее.