— Взяли себя в руки, изобразили скорбь. Катя, поправь сумочку, Андрей, затяни туже галстук. Нас встречают журналисты. В камеры не смотрим, комментариев не даем. Мы скорбим, но держим лицо, — дает указания мать.
— Мама, как ты можешь? — Возмущается сестра, а я приобнимаю ее за плечи и веду на выход.
— Андрей, что за холопские объятия! — Тут же получаю выговор от матери, но игнорирую ее слова.
— Тебе бы не помешало потренироваться у зеркала, — бросаю ей, пока открываю тяжелую деревянную дверь. — Скорби на твоем лице точно нет.
— Много ты понимаешь, — огрызается мать и тут же прикрывает глаза белым платочком с тонким кружевом по краям.
С трудом проглатываю возмущение и выхожу с сестрой под прицел камер. Вспышки, вопросы, я всё время рядом с Катей. Та, не скрываясь, рыдает по отцу, единственная, кто выставила на всеобщее обозрение настоящие эмоции. А когда гроб медленно уезжает в печь, скрываясь за языками пламени, Катя уткнулась в мою грудь лицом и рыдает, орошая рубашку горячими слезами.
Замечаю в толпе провожающих моего секретаря, что стоит в черном пальто и с красными, чуть припухшими глазами. Неужели тоже сожалеет о потере? Никак не могу определить, какие отношения были у них с отцом. С трудом верю, что была просто дружба. Но с этим разберусь потом, когда пройдет официальная часть и положенное время траура.
После поминального обеда в ресторане провожаем всех, кто пришел проститься. Народу собралось много, в основном партнеры по бизнесу, служащие, знакомые из круга отца, пара старых друзей еще со школы.
Мать спешит в кабинет отца, где нас уже ждет нотариус, чтобы огласить завещание. Рассаживаемся по местам: мать с сестрой на кожаном диване, я на отцовское место за столом. Адвокат отца уже в возрасте, но Ивана Никифоровича я знаю чуть ли не с детства, как и нотариуса, что держит в руках красную папку с документами.
— Начнем? — спрашивает нотариус, и мать повелительно кивает, играя элегантной туфелькой на ноге. Мне не нравится, как она вырядилась на похороны собственного мужа, но делать ей замечания просто не хочу. Нет ни желания, ни настроения.
— Все знают, что, будучи в больнице, Захар Матвеевич вызвал меня, чтобы переписать завещание, — начинает нотариус. — Да, основные пункты остались прежними, мы подправили лишь распределение акций и внесли несколько новых указаний. Сказать, что решение вашего отца было для меня неожиданностью, этого мало. Я был сильно удивлен…
— Марк Леонидович, давайте без ваших эмоций, — морщится мать. — Делайте свое дело, мы все очень устали.
— Хорошо, Маргарита Иннокентьевна, — соглашается нотариус. — Итак, ваш муж оставил вам этот дом, квартиру в Италии, виллу в Греции и хорошую сумму со счета. Андрей Захарович получает сорок процентов контрольного пакета акций, двадцать процентов Захар Матвеевич выделил своей дочери, вам, Екатерина. Кроме того, вы получаете приличные суммы, и Андрей Захарович назначается генеральным директором холдинга «Загорский и К».
— В смысле сорок? — вырывается из меня. — Я не понял, а оставшиеся сорок процентов кому? Катя получает двадцать, я сорок, а дальше?
— Вот тут и есть изменения, что мы внесли. Поверьте, я сам не ожидал, что Захар Матвеевич лишит акций компании свою жену, отдав предпочтение другому фигуранту.
— Вы издеваетесь, что ли? — кричит, вскакивая с дивана, мать. — Какому еще фигуранту?
— Оставшиеся сорок процентов акций и указанную в завещании сумму со счета Захара Матвеевича получает Вилевский Иван Захарович.
— КТО? — выкрикиваем мы все хором. — Какой еще Иван Захарович?