Я вспоминаю заголовки газет: «Империя на крови: основатель ‘Дюбе Конструкшн’ умер при объявлении о возобновлении расследования».
Когда Лиаму наконец сказали о смерти дедушки, он просто закрыл глаза и отвернулся к стене. Ни слезинки, ни звука — только тяжелая, удушающая тишина. Я не настаивала. Я просто сидела рядом, держа его руку, пока он не заснул от изнеможения.
Роберт Дюбе, отец Лиама, теперь постоянно находится под следствием. Все активы «Дюбе Конструкшн» заморожены. Империя, которая казалась незыблемой, рушится карточным домиком под напором расследований, свидетельских показаний и документов, которые всплывают одни за другим.
Я сажусь на скамейку и достаю телефон. Два пропущенных звонка от мамы и сообщение от адвоката Лиама. Завтра первое слушание по делу Майка Харриса. Нас обоих вызывают для дачи показаний.
Майк Харрис. Человек, которого Лиам избил до полусмерти и из-за которого попал в нашу реабилитационную группу. Он подал в суд, требуя максимального наказания, особенно теперь, когда семья Дюбе лишилась своего влияния и не может “решить вопрос”, как выразился адвокат.
Я закрываю глаза и массирую виски. Адвокат не теряет надежды на условный срок из-за смягчающих обстоятельств, но я вижу по его лицу, что он не верит в удачный исход. Я готовлюсь к худшему — к тому, что Лиама могут посадить. Эта мысль вызывает такой ужас, что я едва могу дышать. Как он справится с тюрьмой в его состоянии? Без должного медицинского ухода, без физиотерапии, без…
Я заставляю себя дышать. Вдох-выдох. Так, как учила Хантер. Не забегать вперед. Решать проблемы по мере их поступления.
Неделю назад я вернулась к учебе. Странное чувство — сидеть в аудитории, слушать лекции о психических травмах, когда твоя собственная травма кровоточит и гноится. Я взяла дополнительные занятия, чтобы наверстать пропущенное, но часто ловлю себя на мысли: смогу ли я когда-нибудь стать хорошим психологом? Как я могу помогать другим, если не могу помочь себе?
Приступы паники накатывают неожиданно. Сердце начинает бешено колотиться, воздуха не хватает, и мир сужается до крошечной точки. В такие моменты я использую техники, которым научила меня Хантер — пять вещей, которые я вижу, четыре, которые могу потрогать, три, которые слышу, две, которые чувствую по запаху, и одна, которую могу попробовать на вкус. Медленно, шаг за шагом, возвращаюсь в реальность.
Иногда у меня случаются истерики — внезапные, неконтролируемые. Я могу разрыдаться в супермаркете, увидев человека, похожего на Адриана, или услышав резкий звук, напоминающий удар. В такие моменты я ненавижу себя за слабость, но Хантер говорит, что это нормально, что моему телу нужно выпустить страх и боль.
Я решила закончить учебу, несмотря ни на что. Два года — не так уж много, если подумать. А потом… потом буду решать. Возможно, мне не суждено быть психологом. Возможно, мой путь лежит в другом направлении. Но пока я должна двигаться вперед хотя бы потому, что остановиться — значит позволить тьме поглотить меня целиком.
Мои отношения с мамой за эти три месяца вышли на совершенно новый уровень. Ужас происшедшего словно разбил стеклянную стену, между нами. Я наконец нашла силы поговорить с ней о ее алкогольной зависимости — прямо, без обиняков, без страха причинить боль. Потому что видеть, как она медленно убивает себя, стало больнее, чем любая сложная беседа.
Я помню тот вечер, когда я приехала к ней с распечатками об анонимных центрах реабилитации.
— Мама, нам нужно поговорить, — сказала я, садясь напротив нее на обшарпанный диван.
Она держала в руке стакан. Даже не пыталась его спрятать.
— Что-то случилось, Рейвен? — удивленно спросила она. — Ты какая-то бледная.
— Случилось, мама. Много всего случилось. — Я вздохнула. — И я больше не могу делать вид, что все хорошо.
Я ожидала криков, обвинений, даже оскорблений. Но она просто слушала, а потом заплакала. Тихо, безнадежно, как человек, который давно знает свой диагноз, но боялся в нем признаться.
— Я уже давно потеряла себя, — прошептала она.
Спустя неделю она согласилась лечь в бесплатный реабилитационный центр. Раз в три дня я езжу к ней и навещаю, привожу продукты, книги. Мы разговариваем. Иногда о прошлом, иногда о будущем, а иногда просто молчим вместе. Она выглядит лучше, но я боюсь, что она сорвется. Такое часто бывает.
Адриан. Имя, которое теперь вызывает во мне странную смесь страха и пустоты. Человек-призрак, ворвавшийся в нашу жизнь подобно урагану и исчезнувший, оставив после себя лишь руины. Он исчез между вызовом скорой и их приездом. Никаких следов, никаких вестей — ничего. Иногда мне кажется, что я выдумала его. Что это был лишь кошмар, материализовавшийся из моих страхов.
Но синяки на теле Лиама, его сломанные ребра и судебные повестки напоминают — Адриан был реален. И в своем исчезновении он остался таким же загадочным, как и при нашей первой встрече. Я не знаю, где он сейчас, не знаю, утолила ли его жажду мести кровь Лиама. Знаю только, что каждый раз, когда за окном гаснет последний свет, я со страхом вглядываюсь в темноту, ожидая снова увидеть его силуэт.
Лиам выписался из больницы месяц назад, но его полное восстановление займет еще много времени. Адриан в буквальном смысле искалечил его. Множественные переломы ног, сложная травма позвоночника, сотрясение мозга. Врачи сказали, что если бы не атлетическое телосложение Лиама, повреждения могли быть фатальными.
Каждый день я вижу, как он борется с болью. Гипс с ног уже сняли, но он все равно ходит с трудом, опираясь на специальные ходунки. Иногда, когда думает, что я не смотрю, его лицо искажается гримасой боли. Но стоит мне повернуться к нему, как он натягивает на лицо привычную маску самоуверенности.
День суда начинается с тревожного, серого рассвета. Лиам, как обычно, пытается шутить, пока я помогаю ему одеться.
— Как думаешь, оранжевый комбинезон подчеркнет мой загар? — говорит он, пока я застегиваю пуговицы на его рубашке.
Я не отвечаю. В горле ком.
По пути к зданию суда мы видим огромную толпу. Репортеры, зеваки, протестующие — все смешалось в бурлящий людской котел. Наше дело стало сенсацией. Молодой миллионер Лиам Дюбе, наследник «Дюбе Констракшн», обвиняется в покушении на убийство журналиста Майка Харриса. Заголовки газет кричат об этом уже третий месяц.
— Дюбе! Рейвен! Посмотрите сюда! Один кадр! — выкрикивают фотографы, когда мы выходим из машины.
Вспышки камер ослепляют. Я держу Лиама под руку, стараясь поддерживать его. Он идет медленно, сильно хромая, но держит голову высоко. Гордость — его вторая натура.
Полиция сдерживает толпу, образуя для нас коридор. Репортеры выкрикивают вопросы:
— Мистер Лиам, вы признаете свою вину?
— Рейвен, это правда, что вы увели мистера Дюбе у Скарлетт Морган?
— Дюбе, вы действительно пытались убить Харриса?
Мы не отвечаем. Наш адвокат, идущий рядом, строго запретил взаимодействовать с прессой.
Внутри здания суда не лучше. Коридоры заполнены людьми. Некоторые смотрят с сочувствием, другие — с осуждением. Лиам сжимает мою руку так крепко, что это почти больно. Я знаю — это не из-за страха, а из-за гнева. Он ненавидит публичность такого рода.
Зал суда полон до отказа. Передние ряды заняты представителями прессы. Сзади — публика, каким-то образом прорвавшаяся на заседание. Мы проходим вперед. Лиам оборачивается ко мне, прежде чем занять место подсудимого.
— Помни, чем бы это ни закончилось, я ни о чем не жалею, — шепчет он, и в этих словах — весь Лиам Дюбе. Бескомпромиссный. Цельный.
Я сажусь позади него, в первом ряду для публики.
Судья входит — строгая женщина средних лет с проницательным взглядом. Все встают. Начинается процесс. Суд продолжается несколько часов. Свидетели, эксперты, юридические дебаты. Время растягивается, как резина. Я чувствую, что едва дышу.
Наконец судья объявляет перерыв для принятия решения. Мы ждем в специальной комнате. Лиам сидит, вытянув больную ногу, и барабанит пальцами по столу.