— Ну с этим-то всё ясно было ещё в Югославии. Но это наша страна, наша территория, в конце концов у нас приказ, — тихо ответил Вегержинов.
— Приказ может отдавать человек, который за нас с вами, за эту страну, за территории эти сраные готов жизнь отдать! Как-то нас, молодых лейтенантов, собрал командир, которого я считаю лучшим из всех, с которыми служил, и сказал, что понимаешь, какие они тяжёлые, эти офицерские звёзды, только тогда, когда снимаешь китель, вернувшись домой. Так вот, решение и приказ — это квинтэссенция всего пути, который прошёл офицер и командир. От того, какое решение ты принял и как отдал приказ, зависит победа в бою. И я готов всё это взвалить себе на эти самые звёзды, да только мое желание нахер никому не снилось! И над этим всем должен стоять человек, который думает так же! — вдруг вскипел Воеводин. — А я такого человека пока не вижу! А выполнять приказы главнокомандующего, который…
Дмитрий умолк, сжал кулаки и сглотнул. Затем одним глотком выпил остатки чая, резко встал и вернулся к окну, за которым гудел никогда не засыпающий город.
— Есть в наших вооруженных силах такая категория, как высокопоставленный еблан, — продолжил свой монолог Воеводин. — Это тот, который боится доложить наверх, что у него чего-то не хватает, да и вообще предпочитает не докладывать неприятные новости. При докладе начальству он имеет вид лихой и придурковатый, а на вопрос «чего не хватает?» отвечает, что он всем обеспечен, даже если у него ничего нет. Плохо быть ебланом, неправильно, а на войне не просто плохо, а преступно. «От дохлого осла хотя бы уши»: всё равно мы, типа, какой-то результат получим, и это надо будет завернуть в обёртку победы и преподнести на золотом блюдечке наверх, а потом звания с наградами получить. Главное кулаками потрясти и джигу станцевать на костях погибших мальчишек! А у нас, простите, мужики, и главнокомандующий из этой же категории. Мне америкосы одно занимательное видео показали, после которого я понял, что… что в такой армии, под таким командованием я служить не буду! В армии, где в городских боях пользуются туристическими картами десятилетней давности, где потерь «дохера», а профита «нихера». И тут не работает золотое правило жизни: не знаешь — молчи, а знаешь — помалкивай. Тут орать надо во весь голос! Потому что когда наш главнокомандующий в конце своей речи о победе над коммунизмом произносит фразу «Господи, благослови Америку!»***, мне удавиться со стыда хочется!
— Ты о чём? — удивленно переглянулись Кучеров и Вегержинов.
— Вот именно об этом. Нам это видео никто не показывал, мы только знали, что президент в Штаты ездил, а вот америкосы всё записали. И дали нам посмотреть, чтобы мы убедились, за что воюем. И чьи приказы выполняем. Поэтому я и решил уволиться. Пусть у меня выслуги не хватает, я по здоровью уйду. Наша дивизия, мужики, на плаву держится только благодаря командиру. К нам новые офицеры влились из дружеской южной республики, там свои вооружённые силы в пешее эротическое путешествие отправляют, всё делают, чтобы угодить заокеанскому обкому. Ладно, страна развалилась. Ладно, партию запретили. Но армия? Неужели все забыли великие слова — «народ, не желающий кормить свою армию, вскоре будет кормить чужую»? Всё забыли, всё похерили, на смерть играючи посылают, не думая о будущем. А ещё почему-то никто не думает о том, что армия, уходящая на войну, и армия, возвращающаяся с войны, — это две разные армии. И никто не знает, во что это в будущем выльется. Да только я в такой армии, что от былого величия осталась, служить не буду, — угрюмо закончил Воеводин и вернулся к столу.
— Чем заниматься тогда планируешь? — спросил Вегержинов, прищурившись и внимательно разглядывая друга.
— Охранником в магазин пойду, — с усмешкой ответил Дмитрий. — Надеюсь, что Людочка и родные меня поддержат. В криминал меня не возьмут. Точнее возьмут, да я не смогу воров покрывать.