— Кто твоя? — она все еще копается в вещах, — сестра? С сестрами не спят, ублюдок!
— Ты не сестра! — рычит он, не сдержавшись, лупит обеими ладонями по рулю, — у нас нет общей крови!
— А кто я? Кто? — не менее истерично кричит Лаки, и слезы, перемешиваясь с краской для ресниц, катятся по бледным щекам.
— Удача. Моя удача.
Он говорит это тихо. Очень тихо. Она не слышит. Или делает вид. Ищет что-то в сумке, и Клинт, не видя больше ее заплаканного лица, сосредотачивается на дороге, сильнее сжимая руль.
Нельзя отвлекаться, нельзя сейчас тормозить. Им надо убраться из города, пока не выставили кордоны.
Твари-полицейские в последнее время стали очень шустрыми…
Того и гляди, придется менять сферу деятельности.
Дорога, освещаемая только фонарями по обеим сторонам, совершенно пустая.
И это хорошо.
Есть шанс выскочить. У них всегда все получалось, на последних нервах, на последних выдохах, но получалось. Потому что удачливые. Он — удачливый засранец, да…
И его удача с ним.
— Останови! — в затылок ему упирается пистолет. Вот что она в сумке искала! Как он забыл? — Больше я с тобой не поеду.
— Лаки, не дури, говорю тебе, — он лишь сильнее давит на газ, глядит ей в глаза в зеркало, — ну чего ты выдумываешь? Ты же знаешь, что я люблю тебя. Мы же так долго вместе.
— Нет! — она внезапно начинает орать, и становится понятно, что все это время Лаки еще старательно сдерживала истерику, — мы не вместе! Мы давно не вместе! Я не хочу больше! Я устала, я тишины хочу! Покоя!
Он опасается, что палец на курке дрогнет. Обращаться с оружием она умеет. Сам учил. Клинт собирает все силы, чтоб говорить спокойно, размеренно, успокаивая ее. Чуть поворачивается, чтоб, если что, успеть уклониться. Он думает, что услышит, как щелкнет курок, и успеет.
Но не успевает.
Встречный пикап сигналит внезапно и страшно.
Не все можно проконтролировать. Особенно с ней. С его Лаки.
Клинт успевает затормозить. И даже уходит от столкновения.
Выкручивает руль, съезжая с дороги.
Все-таки удача с ним.
Вот только дерево на пути некстати.
И Лаки, не пристегнутая…
Она не успевает выстрелить. Жаль.
Клинт смотрит на изломанное тело на влажной траве. Садится рядом, поправляет красную, очень развратную юбку, задравшуюся до трусов. У нее закрыты глаза. Он никак не может решить, хорошо это или плохо?
Пожалуй, хорошо. Не хочется помнить ее пустой взгляд.
Клинт зажмуривается, воскрешая в голове ее яростные, полные слез глаза, в зеркале. Ее красные пухлые губы. Ее черные, длинные, гладкие волосы. Покой. Его удача хотела покоя.
Резко встает и идет прочь.
Когда в утренней дымке его догоняет и сигналом приказывает остановиться полицейская машина, Клинт даже не пытается сопротивляться. И не удивляется, что его остановили, что его так легко и быстро нашли.
Это закономерно и правильно.
Ведь его удачи с ним больше нет.
2
— Ну бывай, парень.
Голос охранника, прокуренный и ленивый — идеальное музыкальное сопровождение для завершения еще одного этапа в жизни Клинта.
Он кивает, поправляет строгий пиджак, привычно трогает дужку очков, идеально скрывающих мертвенное безумие в глазах, и переступает порог.
На улице зима, снег летит, оседая на лацканах пиджака, и Клинт, чуть поежившись, поднимает воротник.
Его взяли летом.
Сейчас зима.
Клинт сует руки в карманы брюк, вдыхает морозный воздух, любуется выдыхаемым паром.
Вокруг белое и серое, обычная зимняя мрачность.
И над головой — тоже серо.
Ощущения, что на свободе, что вырвался из клетки, нет.
Мир для этого слишком маленький, слишком ограниченный.
И пустой. Ему в клетке пусто было, как в склепе. И теперь ничего не поменялось, тот же склеп. Лишь чуть побольше.
Клинт смотрит в одну сторону от ворот, высоченных, увитых сверху колючей проволокой, потом в другую, решая, куда пойти. В каком направлении двигаться.
И, наконец, разворачивается направо.
Мог бы и налево, разницы никакой.
Его никто нигде не ждет.
Под ногами стелется поземка, утреннее солнце тусклым пятном висит над горизонтом. Низко.
И ни души вокруг, только собаки с той стороны забора лают, лениво, не злобно, просто выполняя свою работу.
Машину Клинт слышит издалека, тут, в утренней зимней пустоте, звуки разлетаются на километры.
Не оглядывается, идет себе, мерно переставляя ноги в щегольских ботинках с узкими носами и выдыхая морозный пар.