— Пять лет назад.
— Гляну базу. Бабки налом. И вперед.
Клинт спокойно отсчитывает, толкает вперед, через стол.
Смотрит, как проворно исчезают они в пухлых лапах мента, откидывается на спинку стула, пьет пиво, лениво осматриваясь.
Дешевый бар, тот самый, из которого пять лет назад он вытащил свою удачу, вообще не поменялся. Все то же дерьмо.
Клинт ловит на себе взгляд девчонки, сидящей у бара. Она улыбается и поднимает бокал с пивом.
Клинт отворачивается. Ему не интересно это. Никогда не было интересно. Для него всегда была только Лаки. Его удача.
С самого детства.
С той минуты, когда мать принесла сопящий кулек в их халупу и отдала ему, семилетнему, в руки.
— Вот, — она икнула на него перегаром, — сестра тебе.
— Сестра… — Клинт замер, бережно прижимая к себе тепло дышащий сверток, поднял удивленные глаза на мать.
Она не ходила беременной, живота не было, это точно.
Клинт, уже к своим семи много чего повидавший, прекрасно знал, откуда берутся дети. И то, что эта мелкая точно взялась не из живота матери, понял сразу.
— Ну да, — мать, устав стоять, повалилась на кровать, — Люська, сучка, родила… И подохла… А мне теперь возись…
Люська, тетя Люся, была подругой матери.
— Ты это… — мать, уже засыпая, вяло пощелкала пальцами, — покорми ее… Молоком, там…
Молока в доме не было, но Клинт не стал спрашивать, где его взять. Там же, где все это время добывал себе еду он сам.
Кулек в его руках засопел громче, а затем закряхтел.
Клинт пошел в свой угол и аккуратно положил сестру на кровать.
Распеленал.
Девочка, такая крошечная, что не верилось, что настоящая, смотрела на него не по-детски серьезно и внимательно.
И глаза ее, голубые, пронзительные, были совсем не детскими.
— А как ее зовут? — громко спросил Клинт, не особо надеясь на ответ, впрочем.
— Лаки… — неожиданно ответила мать, сонно зевнула и добавила, — удача, то есть. Удачу нам принесет, сынок.
— Лаки… — Клинт посмотрел на ребенка, покатал на языке странное имя, — удача.
Он протянул руку к девочке, и та с неожиданной сноровкой и силой ухватила его за палец.
Клинт не стал отнимать ладонь, позволил потянуть, наклонился и, внимательно глядя в синие до боли глаза, сказал тихо и уверенно:
— Удача. Моя.
— Эй, парень! — толстые пальцы щелкают перед лицом Клинта, и тот , моргнув, пристально смотрит на собеседника. И, видно, не до конца берет себя под контроль, потому что полицейского от его взгляда ощутимо продирает дрожью, чуть ли не отшатывая от стола. — Ты чего?
Клинт еще раз моргает, с усилием выгребая из воспоминаний, не приносящих в настоящее ничего, кроме боли.
— Ничего. Ты что-то сказал?
— Я говорю, завтра наберу тебе. И скину все на почту.
Клинт кивает, встает из-за стола и, не прощаясь, идет к выходу из заведения.
Избегая смотреть на дальний столик в углу. Тот самый.
Почему-то кажется, что, стоит необдуманно остановиться и кинуть туда взгляд, как снова увидит Лаки.
Пьяную, с неизменной сигаретой в губах. Ноги, худые, длинные. Красная блядкая юбка. Черные волосы. И глаза — пистолетными дулами. Смотреть невозможно, дыхание перехватывает. Один неловкий шаг — и выстрел.
Почему-то он помнит ее именно такой, живой и яростной, разбитой болью и отчаянием. Мозг защищается, не желая оставлять в памяти картину ее переломанного тела на обочине.
Словно не было ничего такого.
Словно Лаки, его удача, вот-вот переступит порог этого клоповника, посмотрит на него презрительно, скривит красные губы.
А он подойдет к ней и на глазах у всего бардака молча стиснет в руках, причиняя боль. Заглянет в глаза, выискивая в них что-то, невероятно нужное. То, без чего не живет.
Хорошо, что у нее были закрыты глаза там, на обочине.
Плохо, что не успела выстрелить, завершая его путь в этом гребанном мире.
Хотя… Она и так справилась.
4
Клинт, не веря, еще раз перечитывает сообщение от мента. Потом снова и снова.
Встает, тянется дрожащими пальцами к сигаретной пачке, наплевав на то, что бросил в тюрьме.
Закуривает, выдыхает дым. Смотрит в потолок, после — в окно, где зимний день необычно ярок.
Настолько, что глаза слепит.
До слез.
Клинт моргает, удивленно ощущая влагу на ресницах, трогает ребром ладони глаза, вытирает, изучает мокрый след на коже.
Он видел свои слезы в последний раз…
Да, в детстве.
Когда Лаки подхватила какую-то дрянь в детском саду и валялась двое суток без сознания, в бреду.