Он менял на огненном лбу стремительно сохнущие мокрые тряпки, пытался напоить ее, маленькую совсем, теплой водой с растворенным в ней старым засахаренным малиновым вареньем, найденным на антресолях. Его еще бабка варила, похоже.
Мать сутки назад усвистала куда-то с очередным мужиком, которого приказывала называть папкой, и Клинт при всем желании не мог бы ее найти.
Он смотрел на мечущуюся в бреду Лаки и плакал. От страха, от одиночества. От того, что именно в тот момент умирала единственная его соломинка, та, что помогала, не давала скатиться в канаву, в грязь.
Только ради нее он держался все это время, усердно учился, бегал по подработкам, даже занимался всякой незаконной херней, за которую могли в колонию упечь. Но он был хитрым, ловким и быстрым. А еще у него была Лаки, его удача, маленькая, черноволосая, с пронзительными синими глазами. Она ждала его дома, верила, что вернется. И он всегда возвращался.
Клинт тогда, отчаявшись, выбежал на крыльцо их ветхого домишки в частном секторе, посмотрел на темное небо и зарычал, сжимая кулаки:
— Оставь мне ее, слышишь? Оставь!
Наверно, там, наверху, кто-то все же есть.
И этот кто-то услышал Клинта. Тогда.
И вот теперь…
Клинт ведь ничего не просил больше. Никогда. Даже уходя от своей поломанной удачи по темному шоссе, он просто переставлял ноги на автомате, вообще не думая ни о чем. И в тюрьме не думал. Не просил.
А ему, получается, вернули?
Да?
Он тушит сигарету и снова изучает скупые строчки присланного досье.
Смотрит на фото.
Она по-прежнему темноволосая. И губы красит красным. И вообще не изменилась.
Его удача. Его Лаки.
Живая, надо же.
Клинт скользит и скользит взглядом по тексту, вбивая его в память, навсегда, навечно.
Новое имя. Фамилию. Профессию. Семейное положение. Замужем. Дочь. А ты не теряла времени даром, да, Лаки?
Принесла удачу кому-то другому.
Ну ничего. Это решаемо.
Клинт тянется к экрану телефона, проводит пальцами по лицу Лаки, нежно, непривычно нежно…
И усмехается.
Когда не просишь ничего, тебе дают все.
И даже больше.
5
— Коньяк, — официантка ставит на стол бокал под спиртное и бутылку. В полумраке едва отсвечивает золотым тиснением ХО.
Клинт смотрит, как она свинчивает крышку, как темная жидкость льется в бокал. Пальцы у официантки тонкие, музыкальные.
Она ловит внимательный взгляд Клинта, улыбается:
— Могу еще что-то для вас… сделать?
Пауза вполне говорящая, но Клинт не собирается пользоваться предложением, хотя официантки в этом заведении, как на подбор. Собственно, наверняка он и был, этот подбор. Но ему не интересно.
Он взмахом ладони отправляет девку восвояси, откидывается на стуле, рассматривает интерьер очередного бардака, в котором оказался.
Так себе, местечко.
Впрочем, предыдущие семь были не лучше. Вообще, как-то многовато шалманов для культурной столицы страны. Он думал, за время его срока все изменилось. Оказывается, вообще нихрена.
Клинт лениво скользит взглядом, скрытым за привычными очками с простыми стеклами, по лицам окружающих, усилием воли приказывая себе не смотреть в сторону сцены. Просто настроиться на спокойствие. На очередную неудачу. Чтоб потом не было больно, когда выяснится, что снова просчитался.
Он отпивает еще коньяк, закусывает сигаретой, отодвигается подальше, так, чтоб лицо его оказалось в тени.
Мысленно прикидывает свой дальнейший маршрут на сегодняшний вечер. Это в том случае, если опять все будет впустую. Он не удивляется тому, что постоянно промахивается. В конце концов, Лаки-то с ним нет, откуда взяться везению? Удаче?
Но это — дело времени и денег. А времени у него — вагонище. И денег, кстати, тоже. Потому что, перед тем, как устроить последнюю гастроль, он удачно вложил все собранное в одно интересное дельце.
За пять лет дельце превратилось в очень даже успешный бизнес, и теперь половина этого бизнеса была его. По закону, что самое смешное. Все только по закону.
Он и жить теперь мог строго по закону.
Да и собирался это делать.
Вот только Лаки найдет.
В зале погас свет, зазвучала томительная, нежная музыка, и Клинт, вздрогнув, ставит внезапно дрогнувшими пальцами стакан на стол.
Изо всех сил сдерживается, чтоб не податься всем телом вперед, выйти из тени.
И смотрит на сцену, на освещенный круг, в самом центре которого стоит хрупкая, одетая в черное кружевное платье певица.