— Иди спать, — прохрипел он, поймав Нара за руку.
И последними словами, которые он услышал, проваливаясь в теплые объятия сна, были:
— Как скажешь, мой архан.
С тех пор, как Нар приехал в поместье, этот сон мучил каждую ночь и казался таким реальным... Он оставлял горечь тоски после пробуждения, потому что был всего лишь сном, ничем более.
Нар никогда не видел таких больших зеркал. Сказать по правде, он и небольшие видел редко — зеркала были дороги, и в их деревне, по слухам, имелось только одно, да и то маленькое — у дочери старейшины.
Зеркало завораживало. Коридор за спиной казался бесконечным, ряд колон убегал в полумрак, отражался свет факелов от мраморного пола. Лилась из темноты едва слышно мелодия, плелись на нить смысла слова. Чей это голос? Чужой и в то же время…
Жизни две — в одну,
Две судьбы — в одну,
Нар несмело коснулся зеркала ладонями, обжегся холодом стекла. Он смотрел на свое отражение и тот, по другую сторону, казался чужим и далеким. Не таким… хоть и знакомым до каждой черточки…
Я тебя узнаю.
Нар тоже узнавал голос. Радовался и ужасался собственной дерзости, едва удерживаясь, чтобы не вскрикнуть от счастья.
Позову тебя,
Лишь во снах храня.
Голос мягким светом стремился в душу, перед глазами плыло…
Что от страха таю.
Туман клубился за зеркалом, собственное лицо расплывалось, меняя черты…
Ты услышь меня,
Верностью томя.
Сердце стучало так громко, что отзывалось в голове набатом. И весь мир, казалось, исчезал, растворялся в темноте, осталось в нем лишь зеркало и тот другой, за прозрачной гранью… и тот, другой, за прозрачной гранью.
В радости сгораю.
Свое и чужое отражение. Другие глаза сверкали в полумраке, другие губы улыбались, другие руки касались прозрачной преграды с той стороны…
Растворись во мне,
Словно яд — в вине,
И на тонких запястьях отражения вспыхнули не золотые, синие татуировки…
И пойди по краю.
… и свои-чужие волосы просветлели, и в глазах застыл знакомый до боли лед. Сердце, узнавая, пропустило удар, ноги отказались держать, и Нар упал коленями в пол.
Ты живи лишь мной
Хоть живу — собой.
«Арман… почему повторяешь мою слабость, почему падаешь передо мной на колени…»
Не меняем правил.
«… почему смотришь так странно? С мягкой грустью? Почему шепчешь ласково, едва слышно…»
А когда умру,
Нет, не позову.
«Не говори о смерти, не ты… это я должен буду умереть…»
Но взлетишь ты с края…
…сам. За меня решая.
«Взлечу… ни мгновения не раздумывая… потому что куда ты, туда и я… пока могу, не отстану!»
Нар сам удивлялся своему упрямству, но Арман в зеркале не злился. В светлых глазах его застывала улыбка, взгляд был внимательным и даже… добрым. Медленно, очень медленно Арман встал на одно колено и легким прыжком устремился в зеркало. Нар зажмурил глаза, ожидая звона стекла, и сразу же распахнул, широко, когда мягкая волна вошла в его тело, и собственные воспоминания, боль, желания, страсти, все растворилось в чужих…
Эти руки знали тяжесть меча. Это тело испытало сладость перевоплощения. Эти глаза прочитали множество книг. Эта душа горела светом магии. Это сердце застыло в объятиях льда. Но внутри… глубоко внутри ярко горел огонь…
— Я знал… — выдохнул Нар и вздохнул глубоко, погружаясь в чужой мир, растворяясь в душе Армана.
А завтра будет, что будет, сегодня он счастлив! Сегодня он живет! Ради своего архана…
Нар вынырнул из сна почти мгновенно, открыл глаза и остался лежать неподвижно, боясь пошевелиться. На диване было удобно, гораздо удобнее, чем на скамьях в людской, но Нар мог спать и на полу, только бы не выгнали. Он хотел быть с Арманом. После тех сновидений еще более.
А ведь совсем недавно он искренне ненавидел всех высокорожденных и считал их нелюдями. Разве может человек вот так брать на ложе молоденьких девчонок, а когда они забеременеют, приказывать вывести в лес, да подальше… чтобы дорогу к жилищу не нашли? И ребенка не будет, как и хлопот со жрецами, и не убил вроде, те же виссавийцы такое убийством не считали… просто в лесу оставил.