Эдлай некоторое время молчал, а потом продолжил:
— Этого для тебя мало. Ты был на шаг впереди ровесников, тебе все давалось легче, чем им. И ты разленился. Теперь это изменится, Арман. Ты будешь работать в полную силу, уж я об этом позабочусь. А еще…
Эдлай схватил Армана за волосы и заставил запрокинуть голову:
— Ледяной клинок? — жарко зашипел он Арману на ухо. — Я вижу сломанного сопляка, который весь мир положил на алтарь хваленой скорби. Великий борец за справедливость? Ты был готов встать против любого, если считал, что так правильно. Сколько раз мачеху вызывали в школу? Сколько раз ты хамил учителям, считая, что они не правы. Было?
— Было, — выдохнул Арман, сдерживая просившиеся на глаза слезы боли и унижения.
Эдлай зло усмехнулся и резко толкнул голову Армана вниз, к коленям. В голове ошметками разлетелась боль, потекла по губам, подбородку теплая кровь, впитываясь в пушистый, мягкий плед. На колени упал белоснежный платок, который Арман машинально прижал к разбитому носу. Кровь перестала пачкать плед, треснуло полено в камине, подняв ворох искр, и Эдлай вдруг тихо, очень тихо спросил:
— Ради богов, почему сейчас ты стал такой тряпкой?
Арман не знал, что на это ответить. Он даже не знал, стоит ли отвечать.
— Эррэмиель мертв, — продолжал Эдлай. — Твои люди живы. Сколько еще им платить за твои ошибки? Подумай над этим.
Арман молчал, вытирая платком быстро набегавшую на верхнюю губу кровь. Молчал, когда в спальню вошел хмурый Даар. Молчал, когда телохранитель повелителя, почему-то ругаясь, забрал у него платок и заставил поднять голову.
— Хорошо, что хоть не сломал, — пробурчал он, осторожно ощупывая разбитый нос.
Арман усмехнулся сквозь волны боли. На него все так же тратят целительную магию, хотя целители в Кассии — это редкость, а виссавийцы заперлись в своем клане. Аж так им нужен глава северного рода?
— Я… — Арман принял наконец-то решение, и на душе почему-то сразу стало легче. — Я пойду на церемонию. И я… избавлюсь от слабости…
Стоявший в дверях опекун вздрогнул, Даар посмотрел на Армана как-то странно, со смесью сочувствия и непонятного уважения, потом перевел удивленный взгляд на Эдлая:
— Думал, он хоть немного разозлится за то, что ты его ударил.
— …я очищу свой разум от скорби… — продолжил Арман. — Я отпущу боль и верну себе душевное спокойствие. Я… предам память брата.
— Арман! — пытался одернуть его Эдлай, но Арман поднялся с кресла, сминая в ногах плед, подошел к опекуну, посмотрел на него упрямым взглядом и продолжил:
— Но раз в году, в день первого снега, я хочу быть таким, как сейчас. Раз в году… я могу побыть тряпкой, опекун?
— Да, — отвел взгляд Эдлай. — Но лишь раз в году.
— Пришлите вашего… Виреса, — выпрямился Арман. — Я хочу, чтобы он помог мне одеться. И еще, — Арман вновь повернулся к Даару:
— Ты не прав, я разозлился.
И Арман приказал упасть окутывающим его душу щитам, выпустил на волю сжигающую изнутри ярость. Эдлай побледнел от гнева, Даар улыбнулся, потрепал Армана по волосам и, проходя мимо Эдлая, бросил:
— А малыш хорошо умеет притворяться, даже меня провел. Непростой тебе достался воспитанник. Трудно с ним придется.
Арман лишь усмехнулся. Ярость подобно яркому солнцу разорвала туман боли. Впервые с тех пор, как они выехали из столицы, Арман почувствовал, что живет. Пусть ненадолго почувствовал… но живет. Может Эдлай и прав. Наверное, точно прав…
И Арман прикусил губу, закрывая глаза и вслушиваясь в едва слышимый плач брата.
— Прости, Эрр… прости, — прошептал он. — Прости… не могу пойти за тобой… не сейчас, ты же знаешь, правда?
Только силы сопротивляться взять откуда?
И взгляд выхватил на столе оставленный будто случайно сгусток энергии. Лиин…
И к сгустку энергии вскоре прибавилось письмо.
«Здравствуй, друг мой.
Слабость это погибель. Для всех нас.
И с сегодняшнего дня я буду сильным... и забуду о тоске по Эрру. Даже если брат мне этого не простит...»
Маг. 6. Рэми. Ритуал забвения
Воспоминания — вот из-за чего мы стареем. Секрет вечной юности — в умении забывать.
Тесный, слабо освещенный предбанник был отделан темными деревом. Узкие скамейки вдоль стен, маленькие, почти не пропускавшие света окна. Рэми тщательно вытерся и натянул приготовленную для него тунику. Резко пахло березовыми вениками, мокрой древесиной и водяным паром. Легкой тяжестью оттянул запястье браслет, который Рэми почему-то не решался снимать даже в парилке.