В кабинете повисла тишина. Даян смотрел на нас широко распахнутыми глазами, и впервые в жизни я видела, как у близнеца под кожей перекатывается магия.
Одним рывком он встал, подлетел ко мне нос к носу и процедил:
— Если ты еще раз высунешься из столицы… нет, если ты еще раз высунешься из дворца — я тебя сам прикую к трону.
Я открыла рот, чтобы возмутиться, но брат обнял меня так порывисто и так крепко, что ребра затрещали.
— Памагите! — просипела я.
— Сломаешь принцессу — отдуваться тут сам будешь, — невозмутимо заметил Кирион.
И за этот комментарий ему тоже достались крепкие медвежьи объятия.
— Теодор! — рявкнул близнец. — Обед на троих и бутылку лучшего абрийского из моих личных запасов!
— О, я думала мы откроем ее минимум после коронации, — воодушевилась я.
— Вы выжили, мне не придется садиться на трон, а еще судя по запаху вам нужно похмелиться. Так что да, бутылка лучшего абрийского подойдет, — заявил Даян.
Кто мы такие, чтобы спорить с братом, каким лучшим вином нас поить?
Спустя час, когда я налопалась от пуза, Кирион закурил десертную сигарету, а Даян перестал срываться на ор на каждую попытку заглянуть в кабинет и прервать наше культурное общение, мы принялись обсуждать положение дел.
— После крушения дирижабля, матриарх была в бешенстве, — принялся рассказывать близнец. — Я ее такой видел только однажды — когда Кир вернулся в столицу. Она буквально орала без остановки, снесла с места министра путей сообщения и натурально отодрала погоны у колонеля столичной полиции.
Кирион присвистнул, выпуская дымовой дирижаблик нарезать круги по комнате.
— Это до или после того, как она узнала, что принцесса отбыла поездом?
— До. После она прочитала мне длинную лекцию о нашей безответственности, а потом отправила за решетку вообще всю транспортную компанию упавшего дирижабля. До выяснения обстоятельств, так сказать.
— Повезло, — усмехнулся Кир. — Могла и казнить.
— Повезло, — кивнул близнец.
— Экспертиза была? — задала я более насущный вопрос.
— Да что там проводить-то, — помрачнел Даян. — Огонь выжег вообще все, в некоторых местах оплавился камень и металл. Полыхало больше суток, пока потушили.
— Неужели ни одного мага огня в столице не было? — нахмурилась я.
— Были, почему, — вздохнул Даян. — Здесь целая семья живет. Но слабосилки. А внуки вообще уже помесь огня и железа.
— И это явно не все плохие новости, — заметил Кирион.
— Да, — медленно кивнул Даян. — Кабинет министров и матриарх считает, что это был производственный брак. И они намерены призвать мир Воздуха к ответу. Содрать денег и ввести санкции.
— Мы введем санкции — они ответят. И еще не понятно, кто при этом останется в выигрыше, — заметила я.
— Это все понимают, — согласился близнец. — Но нельзя проигнорировать эту катастрофу. Уже ползут нехорошие слухи. Слухи о теракте. А если кто-то начнет всерьез громко и вслух рассуждать о том, что это было покушение на наследную принцессу, мы все знаем, что будет дальше.
Если на принцессу можно поднять руку, значит, власть монарха слаба. Значит, королеву можно стащить с трона. И начать борьбу за власть, или того хуже — борьбу за независимость монархий.
Начать гражданскую войну.
Глава 20
Иногда Кирион жалел, что вернулся в столицу.
Он не любил вечно пыхтящий трубами и куда-то спешащий Ирониум. Не любил дворец, полный лицемерия и лести. И если уж быть до конца честным, мать он свою тоже не любил. Да и матерью ее называть язык не поворачивался. Матриарх — да. Но не мать.
Зато Кирион любил сестренку. Стремительную, отважную, отчаянно пытающуюся сделать этот мир лучше. Упорно преодолевающая и препятствия матриарха, и сопротивление кабинета министров, и трясину бюрократии.
Демира была искренней и живой. И власть нисколько ее не испортила. За это, пожалуй, он особенно уважал сестру. Сохранить человечность и адекватность мало у кого хватает силы воли, ведь власть развращает. Особенно такая власть — близкая к абсолютной.
И насколько сильно он любил сестру, настолько же сильно ему не нравилось происходящее. Что-то происходило, и он не понимал что. А раз не понимал, но мог защитить ни ее, ни Даяна, ни себя.
— Ты не со мной, — раздался грустный голос Констанции.
Еще одна его любовь. Любовь простая и искренняя. Любовь, которую придется пустить под нож ради блага государства. Он это понимал. И она это понимала. Но никогда не корила его, никогда ни о чем не просила. Констанция была так же красива, как и умна.