Каждое утро и каждый вечер мы ходили молиться. Мы отчаянно просили прощение, мы молили о нем днем и ночью. Каждый человек, кроме людей, находящихся в таком же положении, что и я, заставлял проживать нас каждый день с невероятным чувством. Чувством вины. Это было отвратное чувство. Чувствовать вину за свое рождение, за мысли, за тело, за свое существование. Это опустошало. Высасывало все силы и мелочи, которые иногда могли тебя порадовать. И в какой-то момент, это настолько добило и разбило меня, что мне казалось, я престала чувствовать. Когда кто-то радовался, я радовалась с ним, а когда этот человек грустил, я грустила с ним. Я перестала плакать. Не могла заставить себя заплакать и к моему несчастью, ничто не вызывало во мне слезы. И я докатилась до того о чем жалею и сейчас. И не надо говорить, что вы не жалеете. В тринадцать, в двадцать, сорок или же перед смертью , вы пожалеете об этом. Это всего лишь вопрос времени.
Впервые, это произошло на дежурстве. У каждого был свой день дежурства. Некоторые дежурили на кухне, кто-то убирался, кто-то стирал. Все эти работы выполняли мы. И к сожалению, грязная работа, выполнялась намного чаще, чем нам того хотелось бы. Особенно запомнилось, что воспитатели все время пытались насолить нам. Кидали ужасно пахнущие вещи, которые к тому же невозможно было отстирать, кидали различный мусор в коридорах. Вели себя, как малые дети. И обосновывали все тем, что это полезно для нашего воспитания. Не будет мыслей, которых не должно быть в наших головах.
Так вот, это было на дежурстве, в тот день я была на кухне. Натерла себе мозоли, пока резала картошку. Еды должно было хватить на всех, а учеников было немало. Не подумайте, что большинство детей Германии были отправлены сюда, множество людей были не отсюда. До сих пор помню эту гору картошки, вроде выросла, а тошнит по сей день. Тогда я по случайности задела палец огромным кухонным ножом. Было ли мне больно? Я бы удивилась если бы не было. Но прислушавшись к себе, я поняла, что куда важней было то, во что переросла эта боль. Такое я чувствовала впервые. Было ощущение, что с меня что-то упало и это дало мне идти вверх. Будто на мне было миллион одежек и одну из них кто-то забрал. Оно дало мне спокойствие, которое я никогда прежде не чувствовала. Я не знала с чего вдруг появилось это чувство, но знала, что не могла это чувствовать. Не должна была чувствовать это и думать, что это правильно. Это были неправильные мысли. Господь не поощрят людей, которые убивают или ранят в свое удовольствие. Я бы сказала , что это был единственный раз, но нет. Это продолжалось достаточно долго. И последующие разы я не останавливалась на пальцах. У каждого свои пороки. Я постоянно задавала себе вопрос, на который не могла ответить. И сейчас не могу. Если физическая боль, которую я даю сама себе, доставляет мне такое удовольствие, то возможно ли, что причиняя ее другим мое удовлетворение дойдет до высшей точки? Но это та комната моего сознания, в которую я, предпочитаю не лезть. Не хочу знать ответ.
* * *Моя мама была не такой, как матери моих подруг. Она была доброй, улыбчивой и приветливой. И я доверяла ей. Доверяла настолько, что рассказала, что девочки интересуют меня так же, как и мальчики. Я поняла это не за один день, это будто какие-то мелочи вели меня к этому. Но как оказалось осознавать это, было куда сложнее.
Ее глаза нужно было видеть. Сначала было замешательство, а правильно ли она расслышала? А после это была злость и что-то еще, что я не могла понять тогда. Но теперь я знаю, что это было. Это было презрение и отвращение. Это сравнимо с пыткой, видеть в глазах матери то, что ты противен ей. Отец в тот день был тоже зол и резок. Они с матерью отвели меня в подвал, привязали к крюку и выпороли. Сначала пятьдесят раз, после ударов становилось больше. И каждый удар, я просила Бога простить меня.
Что-то не туда унесло меня.
12.05.1997 год.
Тогда был очень хороший день, приезжали братья, которые бесплатно раздавали вишневые булочки, к которым у меня было особое пристрастие к ним. Помню , что впервые за год была рада идти на дежурство, ведь потом, можно было выйти на улицу. Но я не успела даже выйти из комнаты, как меня затолкали обратно. Подняв лицо, я увидела отца. Настолько давно я не видела его, что с детства родное лицо, с непривычки, казалось чужим.
От него разило чувством отвращения. Черты его лица были напряженные, глаза злые, тело будто было готово к броску. И это было странно. Я имею в виду, видеть его здесь. Видеть его рядом с собой, в моей комнате, на моей территории. Но последнее ему не мешало вести себя паршиво.