— Да что я могу, что?! — трагически задрожал голосом Штапфер. — Мое министерство бессильно! Его, собственно, больше нет… Все планы, все мои великие, прекрасные планы… Университет, народные школы, молодые вдохновенные учителя — ничего этого не будет! Мой ум отказывается в это верить!
По странному совпадению в гостиной беседа — куда более спокойная, даже уютная — тоже зашла об уме.
Пьеретта Штапфер, поразмыслив над словами Анны Песталоцци, задумчиво молвила:
— Ой нет. А я думаю, что самое красивое качество в мужчинах — это ум. Мой Альбер самый умный человек на Земле. Он может объяснить всё. Когда я поняла, что Альбер умнее всех, я сразу его полюбила.
— Право, расскажите. Люблю слушать истории о зарождении любви. Когда вы поняли, что мсье Штапфер умнее всех? — с интересом спросила мадам Песталоцци, подливая себе шоколаду.
— В четверг, — с ясной улыбкой ответила Пьеретта. И пояснила: — У нас в салоне по четвергам бывали журфиксы. Собирался весь — ну, почти весь Париж. Приходил и секретарь швейцарского посольства Филипп-Альбер Штапфер. Вокруг него обычно возникал кружок, где велись всякие сложные беседы, но мне от мудреных разговоров скучно, и я всегда держалась подальше. Однажды ученый мсье Штапфер подходит ко мне и заводит речь о чем-то неинтересном и трудном — кажется, о революции в религии и о концепции Верховного Существа. Боясь показаться дурой, я насмешливо цитирую ему Екклесиаста: мол, будьте проще, сударь, от многая ума много печали. И вдруг он начинает говорить очень умное и в то же время простое — я впервые узнала, что так тоже бывает. В нескольких словах Альбер объяснил мне смысл жизни.
— И в чем же ее смысл? Верней, как он это вам объяснил? — спросила Анна, которой смысл жизни был известен. Соратницу педагога больше заинтересовало, как сумел Штапфер коротко и доходчиво довести трудную идею до неискушенного философией ума.
— «Много печали, мадемуазель, бывает от ума недостаточного, а ум достаточный печаль изгоняет и приносит своему обладателю счастье, — сказал мне Альбер. — Надо всего лишь твердо знать, в чем твое счастье. Оно ведь у всех разное. В чем ваше?» «В том чтобы жить и радоваться тому что живешь», — сразу ответила я. «Прекрасно, что вы знаете про себя самое главное, — говорит Альбер очень серьезно. — Это и есть мудрость». Я ужасно удивилась. Вот уж кем я себя не считала, так это мудрой. А он продолжил: «Но мудрость без ума бесплодна. Недостаточно знать, в чем твое счастье. Надобно еще придумать, как его достичь. За эту работу отвечает ум». И сразу затем, глядя мне в глаза очень серьезно и очень нежно, говорит: «Я в вас влюблен, мадемуазель, о чем вы несомненно догадываетесь. Женщины всегда это чувствуют. Я прихожу сюда только из-за вас. Ухаживать за барышнями я не умею, для этого потребно владеть языком сердца, а оно у меня косноязычно. Иное дело — разум. Предлагаю вот что. Я перечислю вещи, которые делают счастливым меня, а потом вы перечислите вещи, которые приносят радость вам. Если мы увидим, что совпадаем в главном, стало быть, мы созданы друг для друга. Тогда по вопросам, где наши взгляды различны, мы легко придем к компромиссу. Так что давайте не будем попусту тратить время, молодость слишком коротка. Или мы выясним, что несовместны и навсегда разойдемся — или поженимся и сделаем друг друга счастливыми». Он тут же перечислил, по пунктам, чего ждет от счастья, и я заслушалась. Мне всего этого тоже захотелось. А еще я обнаружила, что очень большая радость для меня — слушать, как Альбер говорит, и видеть, как он на меня смотрит. И что лишиться этой радости я ни в коем случае не желаю. Когда настала моя очередь, я перечислила всё, без чего не смогу быть счастливой. И мы пришли к компромиссу. Альбер согласился принять мои условия — чтобы я всегда красиво одевалась и никогда не вставала слишком рано, а я, в свою очередь, приняла его условие: что по-настоящему радоваться жизни можно лишь если вокруг никто не стенает от горя, и поэтому мы будем делать мир лучше, чем он есть.
— Да, мсье Штапфер феноменально умен, — признала госпожа Песталоцци, подумав, что столь ловко уболтать обворожительную наследницу банкирского дома — большой талант.
Но обладатель феноменального ума в эту самую минуту крушил алтарь божества, которому всегда поклонялся. Обращаясь к Песталоцци, но глядя не на него, а в пространство, Штапфер ронял отрывистые фразы — будто заколачивал молотком крышку гроба.
— Я плачу вместе с вами, мой друг, и еще горше, чем вы, ибо конец настал не только вашему приюту… Я разуверился в силе Разума… Он не более чем выдумка прекраснодушных мечтателей… Миром правит тупая, животная злоба, перед нею всё бессильно… Побеждать всегда будут жестокость, алчность, насилие… У добродетельного ума нет оружия против звериной хитрости!..Что могут сделать увещевания против стальных клыков и железных когтей?… Мы по-овечьи блеем, а нас терзают и режут… Двести лет назад Шекспир стенал: «Dies alles müd ruf ich nach todes rast: Seh ich Verdienst als bettelmann geborn und dürftiges Nichts in herrlichkeit gefasst und reinsten Glauben unheilvoll verschworn…»14 С тех пор стало только хуже. Век Разума изобрел новые орудия убийства и новые способы глумления над Истиной… Поглядите вокруг! Ученики Фернейского Мудреца заливают Европу кровью и рубят, рубят, рубят головы! Наследники просвещенного императора Иосифа разрушают школы и вешают, вешают, вешают! Победит или Гильотина, или Виселица, но не светлый Разум, о нет! «Dies alles müd möcht ich gegangen sein…»15 Победит Тьма. Человечество безнадежно, друг мой. Всякий, кто пытается убеждать в обратном, безумец или лжец.
— Ради бога, прекратите! — не сдержавшись, перебил его всё больше хмурившийся Лагарп. — Стыдитесь! В вас говорит слабость!
— Позвольте с вами не согласиться, милая Пьеретта, — говорила в гостиной его супруга Доротея, до сей минуты молчавшая. — И с вами, дорогая Anne. Доброта и ум, конечно, хороши, но они подобны цветам, которые при сильном ветре сгибаются и теряют лепестки. А жизнь вся состоит из бурь. Поэтому самая главная, самая красивая из мужских добродетелей — твердость. Я с детства была окружена умными и добрыми, но мягкими людьми. Утром по воскресеньям они собирались у батюшки в библиотеке и обсуждали добрые деяния, а вокруг на полках стояли умные книги. Потом все шли в кирху и молились, чтобы Господь вразумил неразумных, умягчил жестокосердных и утешил страждущих. Но умные разговоры и добродетельные молитвы были одно, а жизнь — совсем другое. Она была грязная и низменная. Я с детства научилась вовремя отводить глаза от скверного и прикрывать нос надушенным платочком от зловонного. Вздыхать о несовершенстве мира и уповать на Господа, как батюшка. Верить, что истина и справедливость — на небесах, в Грядущей Жизни, не в этой. А потом появился Сезар. Он не был мягким. Он был твердым. От грязного и низменного он не отворачивался. Он водил меня на прогулки по лесу в окрестностях Петергофа, чтобы я ощутила разумную и суровую простоту Природы, которая не прощает слабости. И однажды, в чаще, мы наткнулись на двух разбойников, настоящих русских mouzhiks из той, другой жизни — грязной, страшной и низменной. Один вынул большой нож, другой потребовал у Сезара кошелек. Я ужасно испугалась. А Сезар молвил: «Я знаю, mes petits frères («bratsi» — так в России обращаются к простолюдинам), что вы занялись этим постыдным промыслом от нищеты и безысходности. Ежели бы вы попросили меня о помощи, я охотно дал бы вам денег. Но поддаваться угрозам — трусость и слабость. Поэтому я буду защищать свою собственность при помощи вот этой трости с бронзовым набалдашником. Я обучен английскому бою на палках, который называется «кейн-файтинг». У вас ножи, и возможно вы меня убьете, но что ж поделаешь? У меня принцип не поддаваться насилию, а принципы, сиречь законы, по которым человек строит свою жизнь, важнее самое жизни». Так он говорил им спокойным и твердым голосом, а ошеломленные мизерабли на него таращились.
— Но если они убили бы его, то убили бы и вас, чтобы не оставлять свидетелей! — схватилась за сердце Пьеретта.
— То же самое сказал один из разбойников. «Порешить бы тебя, дурака, да барышню жалко. Пойдем, Тимоха. Тьфу на него!» И они удалились. Я же вместо того, чтобы возблагодарить за чудодейственное спасение Господа, стала горячо благодарить Сезара. Я назвала его своим спасителем, героем, доблестным Ланцелотом. А он ответил: «Нет, мадемуазель, я не рыцарь и не герой. Просто у каждого человека, как у каждого вещества, есть своя химическая формула. Всяк составляет ее для себя сам. Моя несложна, она складывается из трех элементов: самодостаточность, самоуважение и бодрость духа. Треугольник — самая примитивная из геометрических фигур. Острая, об ее углы можно пораниться, но зато самая прочная». Он как скала, подумала я, она ведь тоже треугольник. И мне захотелось приникнуть к скале… Нет, дорогие подруги, самое красивое мужское качество — твердость.