Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.
Кровать у меня не плавает, и ностальгия по физической России меня не терзает. Моя Россия, которую я люблю и ценю, всегда со мной. Истинная родина русского писателя — русская литература.
Книга, которую вы начали читать — поиск моего личного уголка на этой родине.
Я почувствовал, что мне пора написать такую книгу, которая будет скроена не по одному из стандартных prêt-à-porter шаблонов, то есть не принадлежащую к какому-то уже существующему жанру, а сшитую по моей нынешней фигуре, чтобы нигде не давило и не висело. Написать так, как на душу ляжет. Душе бывает грустно и бывает весело, бывает серьезно и бывает игриво, бывает мизантропично и бывает филантропично. Моя книга — это путь к себе. Она будет такою же, как я сам.
Итак. Что я такое?
Я — человек, находящийся на последнем перегоне маршрута из точки А к точке В, когда наступило время давать ответы на все заданные жизнью вопросы. А кроме того я — писатель, то есть человек, дающий эти ответы письменно и публично, притом весьма специфичным образом: создавая вымышленные миры. У меня есть возможность, открывающаяся только писателю — на время стать кем угодно, любым персонажем. Вот и воспользуюсь ею в личных целях, решил я.
Моя книга будет состоять как из авторских рассуждений-воспоминаний-отступлений, так и из больших беллетристических вставок. На подготовительном этапе я называл мой жанр «лествичное восхождение». Это древнерусская система престолонаследия, но неважно. Мне нравилось звучание. И образ лестницы, по которой восходишь со ступеньки на ступеньку, но пока не видно, где она заканчивается, и заканчивается ли вообще. A stairway to heaven. Заранее придуманного плана и сюжета у меня нет. Куда поднимемся — туда поднимемся.
Потом название жанра поменялось, стало сухим и точным: эгопроза. Я превращаю себя в текст. Тоже между прочим метаморфоза.
А впрочем, хватит объяснений и предварений. Мне не терпится начать.
ГЛАВНЫЙ ВЫБОР
Первая ступенька, первая занимающая меня трансмутация, быть может, самая важная. Главный философский вопрос — тот, на который отвечает каждый человек, даже если никогда об этом не задумывался, — я понял и сформулировал для себя в позднем возрасте, после долгих колебаний. Речь идет о взаимоотношениях моего «я» с внешним миром.
В сорок лет мне казалось, что главный вопрос экзистенции — «быть иль не быть», и я написал толстую книгу «Писатель и самоубийство» с исследованием всех pro и contra суицида. Но я ошибался. Кто выбрал опцию «не быть», из игры выбывает и в философиях более не нуждается.
Главный выбор и главный вопрос формулируется так: я — часть того что вокруг, или всё что вокруг — часть меня?
От ответа зависит и «Как», и «С какой целью», и многое-многое другое. Да почти всё. Оба способа существования могут быть правильными и неправильными — это уже определяется этической конституцией человека.
В конце концов, устав от выкрутасов внешнего мира, я выбрал вторую платформу как более простую и прочную. Если всё — часть меня, то я — хозяин, а не гость и тем более не слуга.
И стал я думать, какой из реально существовавших людей сделал (может быть, сделал) подобный выбор, перешел из первой системы координат во вторую.
Довольно скоро мне вспомнилась легенда о том, что император Александр Первый в ноябре 1825 года вовсе не умер, а удалился от мира.
И я написал новеллу.
LES PAPIERS POSTHUMES DE M. HURON, BRÛLÉS SANS ÊTRE LUS SELON SA DERNIÈRE VOLONTÉ1
Рассказ
30 mars 1838 à 11 heures ¾ du soir
Eh bien, commençons (faute d'un autre titre pour le moment)2
Впрочем писать на французском, пожалуй, не следует. Мой единственный слуга Франсуа нелюбопытен и нос в бумаги совать не вздумает, он вообще не любитель чтения, а всё же better safe than sorry. Не сразу вспомнил, как это по-русски: «Береженого Бог бережет». Звучит намного лучше, не правда ль? Решено, пишу на русском. После заклею сии записки в конверт. Ежели Господь сделает мою жизнь длинной, буду по временам распечатывать и перечитывать и, может быть, что-то поправлю или добавлю. Надобно будет непременно надписать на конверте, чтоб сожгли не читая, когда меня не станет. Я пишу не для потомства и не для чужих глаз, а для себя самого, дабы осветить разумом решение, принятое душой — самое важное решение моей жизни. П.И. любил повторять: «L'âme est muette…» Нет-нет, на русском! «Душа нема, пока не научишь ее говорить». А еще он повторял: «Необъясненное словами умирает».
И вот бедный П.И., столь многое объяснивший мне словами, умирает сам, а я сижу у его смертного ложа и учу мою душу говорить.
Врач сказал, что больной более не очнется, что временное забытье в конце концов перейдет в вечное, но сердце у старика крепкое и может биться еще день иль два. Я вызвался дежурить в спальне всю ночь. Горит свеча, перо скользит по бумаге.
Вспоминай, душа. Объясняй, разум. Сыщитесь, слова.
Не странно ль, что за годы моей новой, моей настоящей жизни, в которой я столь богат досугами и свободным временем, я ни разу не брался за перо, чтобы описать случившееся? Должно быть, дело в том, что теперь я живу по-иному, чем прежде. Прошлое и будущее стали неважны, их не существует. Есть лишь вечное Сейчас, и его можно занять вещами более драгоценными: смотреть на горы, на небо, на озеро, вдыхать запах трав, слушать голос Л., читающей мне своего обожаемого Гёльдерлина:
Komm und siehe die Freude um uns;
In kühlenden Lüften
Fliegen die Zweige des Hains3.
Но вот уходит человек, сделавший меня тем, что я есть… Нет, заронивший в меня семя, из коего произрос нынешний, подлинный я. И я исполняю последнее задание, данное мне учителем.
Меня побудило взяться за перо и то, что нынче 30 марта, двойная годовщина. Это не случайность, это знак. Покойная баронесса К. говорила, что даты неслучайны, они — шифр, посылаемый нам Провидением, но лишь немногие умеют разгадывать сию цифирь. Запоминайте все важные даты вашей жизни, сир, писала она, из этих чисел составится формула судьбы, которую вывел для вас Бог.
Ровно пятьдесят четыре года назад, 30 марта 1784 года, я впервые увидел П.И., и приоткрылась дверь, через которую в мою душу проник лучик света.
Ровно тринадцать лет назад, 30 марта 1825 года, дверь распахнулась настежь, и я сначала ослеп от нестерпимого сияния, а затем прозрел.
Всё, что было между этими датами, в том числе события, казавшиеся мне значительными, роковыми, даже великими, сейчас утратили всякую важность. То были блуждания во тьме. П.И. убеждал меня написать мемуары, которые когда-нибудь будут прочтены потомками и обогатят их знание Истории, но уж этого я точно делать не стану. История и потомки — химера. Но моя душа не химера. И ее причудливый путь к самой себе заслуживает объяснения.
Я рано начал осознавать себя как существо особенное, интересное всем вокруг. Оно и неудивительно. Центром вселенной, в коей я родился и рос, была бабушка, повелительница империи (а мне казалось, что всего мира), могущественная волшебница, и она, пред которой склонялось всё и вся, называла меня «маленьким сокровищем», устремляла на меня свой прославленный regard du soleil4, обращающий всякий обласканный им объект в злато, как говорили придворные поэты.
На седьмом году жизни я был ребенком одновременно очень избалованным и очень придавленным, будто сжавшимся от постоянного внимания окружающих. Со своею будто приклеенной к лицу улыбкой и скованными движениями я, верно, походил на маленький манекен. Все от меня либо чего-то требовали, либо мне угождали, притом требовали угодливо, а угождали требовательно — странное и фальшивое сочетание.