Гончаренко шарил в портфеле, звякнул чем-то металлическим.
— Зачем?
— Укол сыворотки тебе сделаю. Это у нас называется «посадить на поводок». Изобретение наших чудо-ученых. Засучивай, засучивай.
В руке у майора блестел шприц.
— Если в течение двух часов не вколоть антидот, умрешь от разрыва сердца. Тромб разорвет аорту. Поскольку ты пока еще подследственный, не имею права выпускать тебя на чужую территорию без гарантии… Да ты не волнуйся, — улыбнулся Гончаренко остолбеневшему Степану. — Антидот вот он, у меня в портфеле. А двух часов тебе с запасом хватит. Лично я, Токарчук, тебе стопроцентно доверяю, но инструкция есть инструкция. Ну-ка, сейчас немножко больно будет…
Поршень давил из стеклянной трубочки розоватую жидкость, а Степану казалось, что это сама смерть пускает свой яд в его жилы.
Не будет никакого Парижа. Никакого моста Мирабо…
— А если эрцгерцог не согласится срываться с места? — тихо спросил Степан. — Мало ли что…
— На этот случай у нас есть план-два. — Гончаренко спрятал шприц. — Через два часа ты потеряешь сознание. Он вызовет «скорую», и она моментально приедет. Уже за углом стоит.
Он больше не улыбался. Смотрел прямо в глаза бесстрастным тяжелым взглядом.
— Так что ты уж постарайся, Токарчук… Всё, пошел. Поезд отходит в семь сорок пять.
Токарчук вскинул руку, с ужасом взглянул на циферблат казенного «Тиссо». Было без пяти семь.
Пулей выскочил из машины, перебежал на другую сторону улицы, влетел в узкую подворотню.
Длинный, похожий на щель двор, зажатый между корпусами. Направо ступеньки, дверь подъезда. Кажется, есть лифт, но Степан ринулся вверх по лестнице. Сердце, и так барабанившее быструю дробь, чуть не выпрыгивало, дыхание сбилось, скакали и мысли.
Все прежние экзамены были пустяковыми по сравнению с этим. Жизнь шуршала песчинками секунд, они сыпались вниз, скоро закончатся. Почему «1 этаж», в панике подумал он, ведь я должен быть уже на третьем? Может быть, всё это кошмарный сон и мне только снится, будто я бегу по каменным ступеням, хватаясь за перила? Потом вспомнил: у немцев сначала идет Erdgeschoss, за ним Obergeschoss и только после этого начинается отсчет этажей.
Подъем на пятый показался ему вечностью, но взглянул на часы — без трех минут семь.
Коридор раздваивался. Где 32-я, налево или направо? Пришло в голову: угадаю — выживу, не угадаю — каюк. Уставился на кокетливый, в черно-белую шашечку пол. Я пешка на шахматном поле. Или выйду в ферзи, или сожрут…
Повернул направо — в той стороне было несколько квартир, слева только одна. И чуть не взвыл от ужаса. Тридцать третья, тридцать четвертая, тридцать пятая, тридцать шестая… Ошибся!
Повернул обратно.
Белая, высокая, двухстворчатая дверь с табличкой «32». За порогом — или жизнь, или смерть.
Одной рукой стал лихорадочно жать на звонок (три звонка, потом два), кулаком другой стучать.
— Wer ist da? — раздался с той стороны высокий, надтреснутый голос.
К разговору Степан не подготовился, в роль не вжился. Он ведь не собирался являться сюда, планировал, что уйдет через двор — наверняка есть какой-то сквозной выход, так положено по немецким правилам пожарной безопасности. Майор Гончаренко что-то втолковывал, называл имена, но Степан инструктаж слушал невнимательно, был уверен — не понадобится. Как зовут капитана из французской разведки?
— Ouvrez vite! Pour l'amour de Dieu, dépêchez-vous!41— закричал он. — Я от капитана Пелиссье! Дорога каждая минута! Вам надо немедленно уходить!
Дверь отворилась.
Это был он, Вильгельм-Франц Габсбург-Лотарингский. Постаревший, без усиков. В домашней куртке. Но сразу, с первого взгляда видно — принц. Лицо, похожее на морду левретки: длинное и узкое, породистое до степени вырождения. Габсбургский вытянутый лоб, чуть вдавленные виски, тонкогубый рот.
— Боже, на вас нет лица. Кто вы? Что случилось? — пробормотал эрцгерцог тоже на французском. Выговор у него был, как у короля Людовика из фильма «La Marseillaise».
— Потом. По дороге! У нас не больше пяти минут! Сюда уже едут!
— Почему пять минут? Кто едет? Кто вы? Вы не француз.
— Боже ж ти мій! — простонал Степан. — Les Russes ont découvert votre adresse. Nous avons notre agent à Graues Нaus!42.
Ему не надо было изображать панику, она захлестывала его так, что слова застревали в горле. И принц ею заразился.
— Mais comment… où?!43 — Он попятился, беспомощно озираясь. — Стривайте, ви українець?
А вот по-украински Вильгельм говорил с акцентом. Глядя на испуганное, слабовольное лицо аристократа-дегенерата, Токарчук вдруг успокоился. Он понял: всё получится.
И перешел с панического тона на деловитый. Говорил на украинском. Чтоб иметь психологическое преимущество.
— Быстро одевайтесь. Вещи собирать некогда. Давайте-давайте!
Даже подтолкнул его — и ничего, эрцгерцог послушался. На ходу снял куртку, бросил на пол.
Квартира обычная буржуазная, ничего августейшего. Впрочем рассматривать ее было некогда.
В гардеробной комнате — ого, одних пиджаков штук тридцать — объект замешкался.
— Неприметное что-нибудь. Вот это.
Токарчук сорвал с вешалки серый костюм. Взял с полки первые попавшиеся ботинки. Пока его высочество качался, натягивая штанину — ноги бледные, безволосые — Степан частил:
— В семь сорок с Зюдбанхоф отходит поезд. Через Мюнхен в Страсбург. Господин капитан лично вас встретит. Вот билет, деньги, документы на ваше имя: Вильгельм Габсбург-Лотринген. Въедете на французскую территорию совершенно легально.
Эрцгерцог, протянувший руку за бумагами, отдернул ее, словно коснулся раскаленных угольев.
— Нет! Мое имя Василь Вышиванный! Никакого Вильгельма Габсбурга больше не существует! Я отказываюсь въезжать во Францию австрийцем! Я украинец! Никуда не поеду. Пусть будет, что будет.
Да он действительно дегенерат, подумал Степан, изумленно глядя на принца. А майор хоть и гадина, но гений.
— Капитан Пелиссье предполагал, что вы так скажете. И подготовил документы на ваше новое имя. Вот, прошу.
— Оно не новое. Я уже двадцать семь лет украинец, — шмыгнул носом кретин, смотря в laissez-passer. Разнюнился. Даже поцеловал картонку. — Я готов. Идемте. Но кто вы, мой спаситель?
— Меня зовут Стецко, а больше вам знать не нужно. На случай, если нас схватят. Говорю же, они уже едут.
— Вы рискуете из-за меня жизнью, — остановился эрцгерцог. — Я этого допустить не могу. Бегите. Я дойду до вокзала сам. И благодарю вас, мой дорогой Стецко.
— Да черт бы вас побрал, идемте же! Мне поручено посадить вас на поезд, и я свое задание выполню!
Всё еще могло сорваться. Клиент был дурной, непредсказуемый. Поэтому роль связного Токарчук вел высокохудожественно. Сначала высунулся из подъезда, повертел головой. Подал знак: за мной, но на расстоянии.
Точно так же выглянул из подворотни на улицу.
— Вроде бы чисто… Следуйте за мной, отстав на десять шагов. Если я вот так рукой коснусь шляпы, бегите и не оборачивайтесь. У меня пистолет. Я их задержу.
Идти рядом было рискованно. Вдруг начнет задавать вопросы про капитана Пелиссье или еще про кого-нибудь, и поплывешь.
Черный «опель» тихонько тронулся. Пристроился сзади. Но лопух-эрцгерцог не оборачивался, он напряженно смотрел на Степана.
Широкая улица впереди — это проспект Гюртель. Там повернуть направо. Ограда парка Бельведер. Сразу за ним начинается советский сектор. И всё, дело сделано.
Вот и щит: «Вы покидаете британскую зону».
Черт, военный патруль! Стоят, проверяют бумаги. Кажется, не у всех, а выборочно. Но вдруг остановят? У Степана-то документов нет!
Оглянулся. Эрцгерцог уже вынимал аусвайс. Дать ему пройти одному?
Мимо прошелестел на тихом ходу «опель». Остановился около британцев. Те подошли, козырнули.
Проходя, Степан услышал, как майор на корявом немецком спрашивает дорогу до какого-то дворца Шёнбрунн.
Уф, Рубикон перейден. Экзамен сдан. Пусть всё скорее закончится.
Принц уже на этой стороне, но брать его на глазах у патруля майор не будет. Нет, экзамен продолжается!
Отчего сердце колотится так неровно? Наверно, от сыворотки уже густеет кровь. Что если тромб образуется раньше? Уже семь двадцать пять!