Оратор говорил о том, что человеческой жизни придает ценность только Красота, а она — в возвышенных, самоотверженных порывах, и благороднейший из них есть любовь к матери-Родине, обескровленной и беззащитной Италии. Она потеряла сотни тысяч сыновей, сложивших свои головы на полях сражений, а теперь беспомощно взирает, как хищные ястребы Антанты расклевывают измученное тело Европы, забирая всё себе, только себе. И что-то такое про исконно итальянские земли по ту сторону моря, отторгнутые от родной отчизны. Луиза никогда не интересовалась политикой, ей и сейчас было все равно, кому достанется Далматия. Она была заворожена зрелищем, открывавшимся только ей одной. Публика видела перед собой Барда-Патриота, говорящую статую, живую легенду, а Луиза — хрупкого ребенка, храбро атакующего огромный, страшный, враждебный мир и с каждым словом, с каждым взмахом руки становящегося всё выше, всё сильнее, всё прекрасней.
После такой речи играть перед растроганной, воодушевленной публикой было легко — музыка лилась прямо в открытые сердца. Никогда еще Луизу не слушали столь самозабвенно. Правда и она тоже никогда так хорошо не играла. Пальцы будто сами летали по клавишам, вдохновленные не любовью к музыке, а любовью к Нему — этот эликсир оказался мощнее. Всего один раз, на особенно проникновенном пассаже Шестой сонаты Туррини, позволила она себе искоса взглянуть на первый ряд, где рядом с хозяйкой сидел Аннунцио. Его глаза были полны слез. Он чувствовал красоту музыки! Еще бы, разве Он мог бы ее не чувствовать?
Что-то случилось в этот краткий миг, между ними пробежал ток или, может быть, сверкнула зарница. Луиза поняла, что Он догадался. Обо всем. И что будет продолжение.
Оно и было.
После концерта, выслушав все комплименты и учтиво за них поблагодарив, она наконец осталась в одиночестве. Подошла к открытому окну, остудить ночной свежестью разгоряченное лицо.
Сзади послышались шаги, пахнуло знакомыми духами. Луиза закрыла глаза.
— Как я завидовал этому самодовольному, избалованному фортепиано, которого касались ваши пальцы, — сказал нежный тихий голос. — Всё бы отдал, чтобы быть на его месте…
Обернувшись, Луиза ответила очень просто и серьезно:
— Вам не нужно тратить время на то, чтобы меня очаровывать. Я и без того ваша. Вся, без остатка.
Той же ночью они стали любовниками. Он у нее первым, она у него — тысяча первой. Самый великий литератор Италии был еще и самым великим ловеласом — да не Италии, а всей Европы. «Я тысячекратно жил, ибо любил тысячу женщин», — сказал Габриэле в недавнем интервью. О его «романах», «поэмах» и «драмах» (он сам делил свои любови на эти жанры) писали, спорили, сплетничали последние лет тридцать. «Новеллам», «сонетам» и «хайку» (такое коротенькое японское стихотворение) вовсе не было числа. Подруги Барда все были либо талантливы, либо высокородны, либо баснословно богаты, либо сказочно красивы, а нередко все четыре достоинства соединялись. Ревновать Барда никому из возлюбленных не приходило в голову — это было бы все равно, что потребовать от бабочки садиться на один-единственный цветок.
Из палаццо Видаль, после концерта и банкета, они отправились на гондоле в Казетта-Росса, прелестный красностенный особняк, который Аннунцио арендовал у князя Гогенлоэ. К причалу их проводила хозяйка, глядя на счастливую соперницу враждебно, а на Поэта печально. «Ты ведь ко мне вернешься?» — жалобно сказала она, когда Габриэле на прощанье поцеловал ей руку.
В пышно обставленной комнате, которую Луиза из-за алькова с кроватью приняла за будуар, хотя потом узнала, что это рабочий кабинет, вдоль стен стояли стеклянные шкафы со всякой всячиной, на стенах висели портреты и фотографии женщин. «Это мой Музей Любви», — объяснил Габриэле и устроил ей экскурсию. Он не торопился заключить свой новый трофей в объятья, о нет.
«Вот великая Элеонора Дузе, примадонна моего театра, достойная грома аплодисментов, — говорил он. — С нею я побывал персонажем и трагедий, и комедий. Это великая Сара Бернар, которая на сцене была естественна, как в жизни, а в жизни артистична, как на сцене. Это моя оставленная, но бесконечно любимая жена Мария, урожденная герцогиня Галлезе. Это маркиза Казати, а это подаренный ею золотой скарабей. Засохшая роза из корсета графини Леони, что была подобна серебристой ртути. А посмотрите на эту кружевную перчатку — видите засохшую кровь? В миг расставания графиня де Голубефф ударила меня по лицу так сильно, что разбила губы, и я остался с нею, покоренный этой славянской порывистостью».
Луиза покорно переходила от экспоната к экспонату, испытывая очень странное состояние — будто она снаружи заледенела, а внутри наполнена жидким пламенем. Должно быть, таков земной полюс: сверху толстая корка льда, а в недрах плавится огненная магма.
На своих предшественниц смотрела с жалостью: у них был шанс, который они упустили. Они не сумели Его удержать. А она сумеет. Эту цель, отныне единственную и главную в жизни, Луиза перед собой не ставила и даже не обдумывала. У нее не было ни малейшего сомнения в том, что никак иначе получиться не может. Пусть у Него была тысяча возлюбленных, но тысяча первая станет последней. Они будут вместе до конца. На сколько бы других цветков эта переливчатая бабочка ни села, она всегда будет возвращаться ко мне. Потому что лишь я одна знаю ее тайну и лишь я одна могу уберечь это хрупкое чудо от железных челюстей враждебного мира.
Экскурсия по музею любовных побед, как потом сообразила Луиза, была частью церемониала, с помощью которого Габриэле изгонял страх любовного фиаско. Ведь Он очень немолод, Ему пятьдесят шесть. Пыл, который прежде обеспечивала молодость, давно растратился. Водя по комнате, вблизи от «ристалища любви» (в алькове на потолке было зеркало, и на нем золотыми буквами «Il podio dell'amore») очередную добычу — а Луиза знала: она пока всего лишь «очередная», — Он мысленно твердил себе: «Ты — Д’Аннунцио! Ты великий любовник Д’Аннунцио!» И постепенно превращался из немолодого, пресыщенного, утомленного жизнью мужчины в Демона Страсти.
И это была только первая часть ритуала.
Дальше произошло вот что. Оборвав рассказ о неистовой «Ла Джорджи», графине Манчини, на полуслове, Габриэле вдруг порывисто обнял Луизу, поцеловал в губы (она затрепетала), потянул за бархатную портьеру и медленно раздел донага. Она послушно поднимала руки и ноги, поворачивалась, будто марионетка в руках кукловода. Ничего еще не случилось, а тело уже содрогалось в предвкушении счастья — довольно было прикосновений Его рук. Потом Он шепнул: «Ляг, закрой очи и не двигайся». Она легла на шелк, немного подождала. Открыла глаза. Рядом никого не было. Сначала в недоумении, потом с растущей тревогой Луиза пролежала так минут десять. Под конец была уже в панике. Он ушел? Она что-то сделала не так? Но ведь она ничего не делала! А может быть, надо было что-то сделать?
Когда была уже готова подняться с постели, Он вернулся и накинулся на нее с такой жадностью, с такой страстью, что Луиза обо всем забыла. Всё, что она читала и слышала о любовном соитии, всё чему не верила, оказалось бледной тенью настоящего экстаза. Рай на земле существовал, Адам и Ева унесли его волшебное яблоко с собой.
Во второй раз повторилось то же самое: Луиза нагая лежала на ложе и ждала, уже без страха, но недоумевая. Она думала, что в первую ночь великий маг любви нарочно истомил ее ожиданием, чтобы обострить чувственность. Но зачем повторять тот же прием снова? Потом появился Он, и опять был Эдемский сад, и даже более роскошный, чем тогда.
Но на третьем свидании Луиза ждать не стала. Решила эту шараду разгадать.
Бесшумно ступая по холодному мраморному полу, она пересекла комнату и приблизилась к двери ванной. Оттуда доносилось тихое бормотание. Заглянула в щелку.
Габриэле стоял в парчовом халате перед трюмо. Певуче и монотонно, в четверть голоса декламировал:
…Но и вонзиться в сладость он глубоко
Зубам не даст: что в глубине, то яд.
Впив аромат, он пьет росинки сока,