— Вот она, Италия будущего! — сорванным от волнения голосом говорил оратор, указывая на ребенка. — Она с надеждой смотрит на своего Барда! Она ждет спасения!
Подошел Симои, шипяще выругался по-японски:
— Тикусё! Это Аттилио Продам, вождь патриотов города Фиуме. С дочерью. Остальные — офицеры. В городке Ронки собрались военные, готовые выступить в поход, если Габриэле согласится их возглавить. Сделайте что-нибудь, Луиза-сан. Иначе перелета Рим-Токио не будет. Вся моя работа, вся подготовка полетит к черту!
Когда Продам умолк, его дочка (Луиза сзади видела, как отец ткнул ее в спину) пропищала:
— Спасите нас, la luce della Patria56! Ну пожалуйста!
И тут же загалдели офицеры. Они наперебой говорили, что в Местре ждут автомобили, через два часа будем в Ронки, на рассвете выступим, прорвемся через границу — ничто нас не остановит, и к полудню окажемся в Фиуме.
Аннунцио отнял руку от лба, и всё затихло.
— Граница перекрыта итальянскими войсками. Мы не можем стрелять в своих.
Ему страшно, Он ищет повода отказаться, догадалась Луиза, сама не замечая, что от волнения сжала кулаки. Только бы не начал твердить себе, что Он великий Д‘ Аннунцио!
Келлер, со скучающим видом сидевший на подоконнике и чистивший острием стилета ногти — лениво обронил:
— Помнишь транспарант в общежитии нашей эскадрильи? «Меньше думаешь — лучше летаешь». Если ты, Габри, беспокоишься о будущем, оставайся на земле.
Может быть, больше всего Луиза ненавидела бородача за то, что Келлер единственный кроме нее был с Бардом на «ты». И знал, как надо с Ним говорить, чтобы подействовало.
У Габриэле сверкнули глаза. Он распрямился.
— Я надену парадный мундир, прицеплю все ордена и медали. Выйду вперед и, подобно Наполеону, высадившемуся с Эльбы, воскликну перед лесом штыков: «Вот моя грудь, итальянцы! Стреляйте в того, кто сражался рядом с вами при Витторио-Венето!» И если выстрелят — это будет прекрасная смерть.
Проклятье, мысленно застонала Луиза.
— Да кто же выстрелит в Барда! — всплеснул руками Продам. — Солдаты присоединятся к нам. Они тоже пойдут на Фиуме!
— Но я должен быть уверен, что меня ждет всё население. Это не может выглядеть военным вторжением! — пробормотал Габриэле, снова ссутулившись. — Я могу явиться избавителем, но не завоевателем.
— Вас выйдет встречать весь город. Все пятьдесят тысяч жителей, я это гарантирую. С цветами и флагами. Только представьте себе, какое это будет зрелище, — сказал мерзкий фиуманец и попал прямо в десятку.
— Что ж, тогда…
Аннунцио поднялся, подбоченился. Затем, передумав, воздел руку — получилось торжественней.
— …Тогда запомните сей день — девятый день девятого месяца девятнадцатого года…
Луиза дернулась, вскочила. Страх и отчаяние убыстрили работу мысли.
— Погоди! — крикнула она. — Девятка — плохое число. Вспомни!
Как все поэты, Габриэле был суеверен. У Него были любимые и несчастливые цифры, дату для всякого важного события Он выбирал с сакральным трепетом.
— Ты права… — Воздетая рука опустилась. — Девятого мне не везет. Девятого марта мне рассекли голову на дуэли. Одиннадцатое — вот что мне нужно! Число, когда я атаковал австрийский флот, не потеряв ни одного человека! И как раз на рейде Фиуме! Решено. Господа, возвращайтесь в Ронки! — величественно молвил Он офицерам. — Я прибуду к вам послезавтра на моем пурпурно-кровавом «форде».
Те вытянулись, отсалютовали.
— Вы не передумаете, эччеленца? — робко спросил Продам.
Луиза замахала руками: ступайте, ступайте, не мешайте великому человеку побыть наедине с великими мыслями. Только бы остаться с Ним вдвоем, думала она. Может быть, еще не всё потеряно. Красота — магнит сильнее Величия.
Когда делегация удалилась, Луиза взялась за дело не сразу. Сослалась на мигрень, оставила Его в одиночестве. Пусть остынет, поразмышляет и устрашится последствий своего порыва.
Заглянула в кабинет-будуар поздно вечером. Габриэле лежал на оттоманке бледный, кутался в плед.
— Я болен, Лу, — простонал Он слабым голосом. — У меня, должно быть, испанка или того хуже тиф…
Она кинулась к нему. Приложила руку ко лбу — горячий. Поставила градусник — тридцать восемь и восемь.
— Великий Аннунцио подохнет от укуса вши, — жалобно произнес Габриэле, постукивая зубами. — Вместо трагического финала меня ждет трагифарс…
Никакой это не тиф, успокоила себя Луиза. Тифозным вшам в княжеских покоях взяться неоткуда. Просто нервная лихорадка. И это прекрасно.
— Я волонтерствовала в госпитале, повидала много тифозных. Это не тиф, — сказала она, чтобы Он не надрывал себе сердце страхом. — И не испанка — нет ни кашля, ни цианоза. Похоже на обычный грипп, очень тяжелый. Сейчас я сделаю ледяной компресс, чтобы сбить жар. Заварю тебе лимон. Пошлю в аптеку за лекарством. Но готовься неделю провести в постели. Не хватало нам еще осложнений. Я читала, что человек, переносящий грипп на ногах, рискует потерять слух вследствие воспаления внутреннего уха.
Она знала, что оглохнуть Он боится еще больше, чем ослепнуть. После аварии, в которой Габриэле окривел, врачи опасались, что откажут зрительные нервы и второго глаза, поэтому несколько недель раненый провел в полной темноте. Рассказывал, что Ему это даже понравилось — мир чистого звука дает больше простора воображению, Он чувствовал себя великим слепцом Гомером.
— Я пролежу весь завтрашний день. Но послезавтра одиннадцатое. У меня марш на Фиуме. Грипп или не грипп, но сюжет требует развития. Меня ждет новая глава, кульминация всей моей жизни.
В этот момент Луиза должна была понять, как зовут главного ее врага! Но она, идиотка, по-прежнему воевала с Величием.
— Перенеси марш, иначе ты всё испортишь. Вместо прекрасного Акта получится посмешище. Репортеры увидят, что ты дрожишь, и какой-нибудь любитель дешевых сенсаций напишет, что Д‘ Аннунцио трясся от страха. В машине тебя замутит и может вырвать. Только представь себе, как это будет выглядеть. А как ты будешь выступать перед пятидесятитысячной толпой? У тебя дребезжит голос. Да и вообще сопливый герой — так себе красота. Давай ты сначала выздоровеешь. И через недельку проведешь ослепительный спектакль безупречно. Это будет настоящее произведение искусства.
Говорила она правильным тоном — рассудительным, немного циничным. Это всегда помогало вернуть Его с небес на землю. А за неделю всё еще переменится. «Из-за гриппа к больному никого пускать не будут, только сиделку — меня, — прикидывала Луиза. — Келлер не сможет отравлять Его своим ядом».
— Ты музыкантша, ты не писательница, — слабым голосом сказал Габриэле. — В литературном произведении совсем иная красота. Читатель порождает ее собственным воображением. Моя эпопея поднимется на такую высоту, что мелочи вроде насморка и даже рвоты не будут иметь значения. Их заслонит фабула. Жил-был на свете человек, который поднимался по алмазной лестнице. С этажа на этаж — так высоко, как никто никогда не поднимался. Он покорил этаж Любви, покорил этаж Искусства, но не остановился на ослепительном Олимпе, а двинулся прямо к Солнцу и растаял в его испепеляющих золотых лучах! Вот что запомнят люди. Это будет самая прекрасная книга на свете!
Голос сначала окреп, потом завибрировал.
— Я перестану быть куском плоти! Я превращусь в Книгу, в бессмертное произведение литературы. Есть ли судьба возвышенней и прекрасней?
Луизе стало очень страшно. Таким она Его еще никогда не видела.
— Ты погибнешь, — пролепетала она. — Тебя убьют.
Он пожал плечами.
— Разумеется. Великое литературное произведение может закончиться только гибелью героя.
— Я люблю тебя. Тебя, а не литературного героя! — воскликнула Луиза совсем уж беспомощно, отлично понимая, что этот аргумент для Него ничего не значит.
Габриэле посмотрел на нее с жалостью и как-то очень просто, безо всякой аффектации сказал:
— Слушай, ты ведь единственная, кто знает меня настоящего. Что я такое без литературы? Маленький, испуганный человечек. Состарившийся бамбино. Театр одного актера, заискивающего перед публикой в надежде на аплодисменты. Если я превращу свою жизнь в великий роман, произойдет алхимическая трансмутация, дешевый металл превратится в чистое золото. А отними у меня литературу — и останется только крошечный Габриэле.