— Я не понимаю… — пробормотал Габриэле.
Но Луиза быстро сказала:
— Я согласна.
Она знала, что сделает. Фокус наверняка в том, что канат крепкий, кинжалом не перережешь. Да и что проку, если бес сломает себе ногу. Ну охромеет. Сатане хромота не помеха.
Нет, она только сделает вид, что пилит трос. Когда Келлер приблизится, воткнет ему острие прямо в горло. Еще лучше — в глаз, до упора, как тому матросу на крыльце. Руки у Келлера будут заняты, увернуться он тоже не сможет…
— Я согласна, — твердо повторила она. — Синьор Келлер прав. Нам обоим около тебя места не хватит. Пусть всё решит Провидение — Judicium Dei, Суд Божий, как в Средние века.
Нарочно подпустила романтики. Это должно Ему понравиться.
Аннунцио молчал и всё больше хмурился. Перевел взгляд с Луизы на Келлера. Снова на нее.
Она ждала: сейчас изречет что-нибудь высокопарное. Но Габриэле сказал:
— Катись к черту, Гвидо.
И тонким голосом заорал:
— Вон!!!
Келлер озадаченно на Него посмотрел, но послушно вышел.
Луизу охватил трепет. Победила?
Габриэле обернулся.
— Укладывай чемоданы. Я распоряжусь, чтобы тебя отвезли в Венецию. Напишу записку начальнику заставы с личной просьбой пропустить машину. Мне не откажут.
Она открыла рот, но Габриэле топнул ногой.
— Ты приехала, чтобы сделать меня слабым! Стрела спущена с тетивы и летит к цели. Всё, чего ты добьешься — что она переломится на лету, но в колчан все равно не вернется. Ты испортишь мне кульминацию и изуродуешь финал! Превратишь эпическую трагедию в комедию-буфф! Немедленно уезжай! И больше сюда не возвращайся! И не смотри так жалобно, не разрывай мне сердце. Пойми: я уже не принадлежу себе. Я принадлежу Литературе!
— По крайней мере поцелуй меня на прощанье, — сквозь слезы сказала Луиза, вспомнив, как Герда слезами расколдовала Кая.
Он обнял ее и поцеловал. Губы у Него были сухие, с бумажным привкусом. Луизе показалось, что она поцеловалась с книгой.
Выбор жанра
— Мне приказано вырезать раковую опухоль под названием «республика Фиуме», и будьте уверены, синьора, я ее вырежу.
У него каменное лицо убийцы, содрогнулась Луиза. Он раздавит Габриэле, как сапог, наступивший на одуванчик.
Генерала Кавилью назначили командовать осадными войсками три дня назад. Газеты писали, что затянувшаяся комедия грозит завершиться трагическим финалом. Иностранные выражались определенней. Статья в «Фигаро» называлась «Генерал-мясник засучил рукава». У Энрике Кавильи была репутация человека, идущего к победе по трупам.
Прочитав про ультиматум, Луиза помертвела и немедленно выехала в Каттинару, где находился штаб. Не думала, что ее пустят к командующему. Но пустили.
Кавилья оборвал ее мольбы резким взмахом руки.
— Операция будет произведена сегодня. У вас три часа времени — пока не истечет ультиматум. Хотите спасти своего кумира — убедите его капитулировать.
— Я не успею! — вскричала Луиза. — Мне нужно больше времени! Хотя бы до завтра!
— Ночная кукушка? — усмехнулся страшный человек. — Хорошо. Огонь будет открыт завтра в десять утра. Пусть всё свершится в Рождество. Так будет даже эффектней. Я не верю, что у вас получится, но попробуйте. Отдам распоряжение пропустить ваш автомобиль через посты.
Опять был сочельник, как год назад, когда Луиза ехала в Фиуме первый раз, но как же всё с тех пор переменилось! Теперь машину остановили на трех постах. Лица у солдат были угрюмы. По обе стороны от шоссе насколько хватало взгляда тянулась колючая проволока.
Еще два месяца назад, когда она возвращалась этой дорогой в Венецию, всё было иначе.
За минувший год она несколько раз прорывалась в Фиуме. Но повторялось одно и то же. Луиза пробовала всё новые и новые способы уговорить Его, перехитрить, растопить оледеневшее сердце, но заканчивалось всё очередным изгнанием. В октябре она сменила тактику. Сделала вид, что смирилась, что прониклась красотой идеи о жизни, превратившейся в литературный шедевр. Продержалась целых две недели. Это была идиллия. Незадолго перед тем сорви-головы из «Дисператы» захватили пароход, перевозивший в Бразилию груз дорогих товаров. Нанялись в порту матросами, а в море под дулами пистолетов заставили капитана плыть в Фиуме. Трюм был заполнен автомобилями, и Габриэле подарил своей подруге роскошную «изотту-фраскини». Сам учил водить, они вдвоем катались по улицам и окрестностям. В какой-то момент Луизе показалось, что она победила — Ему расхотелось умирать, Ему снова хочется жить. Поддавшись моменту, она предприняла еще одну отчаянную попытку. И вновь потерпела фиаско.
Целуя ее на прощанье, Габриэле торжественно объявил: «Всё, Серенетта. В следующий раз ты облобызаешь мое мертвое чело. Прощай! До встречи на моих похоронах». Нет, Он сказал «на моей тризне».
Она уехала на краденой «изотте», рыдая, и потом жила будто в лихорадке. Читала газетные статьи, всё более зловещие, ходила по Набережной Неисцелимых — решила, что именно здесь бросится в черную воду, когда Его не станет. Часами играла на фортепиано — одна, в сумрачной гостиной с задернутыми шторами. Засыпала только с вероналом.
В ноябре блеснула надежда. По договору в Рапалло мятежный Фиуме признали вольным городом. Все были уверены, что инцидент завершен. Но Д‘Аннунцио отказался признать «позорный компромисс». Он объявил, что Город Холокоста «будет стоять до конца». Итальянцы перестали понимать, какого черта великому Барду нужно. За что «стоять»? До какого «конца»? Италия больше не восхищалась поэтической республикой. Многие стали говорить, что он свихнулся на почве мегаломании и нарциссизма. Да и в самом Фиуме началось брожение. Оттуда потоком хлынули дезертиры. Из двадцати тысяч легионеров осталось меньше трети, только самые буйные.
Но Луиза очень хорошо Его понимала. Габриэле придумал красивый финал для Книги Жизни и не желает от него отказываться. В развязке этого величественного произведения Герой гибнет за Италию. Он сказал: великое произведение способны оценить только потомки, современники слишком мелочны и приземлены.
От демаркационного рубежа до города было всего несколько километров, и машину снова без конца останавливали — теперь мятежники. Справа и слева были устроены пулеметные гнезда, из-за мешков с песком торчали орудийные стволы, у костров грелись легионеры. Лица у них были не мрачные, как у правительственных солдат, а словно ошалелые. И кажется нетрезвые.
Луиза показывала пропуск, выпрошенный у Габриэле в одну из ласковых минут. Проверяющие почтительно смотрели на размашистую подпись. Один тененте даже поцеловал ее, предварительно икнув. Отсалютовал, продекламировал заплетающимся языком: «Грядет венчание, венчание со Смертью!» Лет двадцать ему было, не больше. В один из приездов Луиза попробовала воззвать к милосердию — стала говорить, что Габриэле погибнет не один, он утащит за собой на тот свет множество совсем юных, еще толком не живших мальчиков, а ведь это страшный грех, ибо сказано: «Кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». «Именно — во глубине морской! — воскликнул Габриэле. — Самая красивая и печальная из сказок — про Гаммельнского Крысолова. Это я!»
Улицы города были пусты. Ни цветов, ни звуков музыки, ни смеха. Многие окна заложены кирпичом, оставлены только амбразуры. Полинявшие флаги, черные транспаранты, и на них в разных комбинациях слово Morte. «Италия или смерть», «Лучше смерть, чем бесчестье», «Плевать на смерть». Город-праздник превратился в город-похороны.
Вокруг дворца стояло оцепление из чернорубашечников, а ограду всю опутали колючей проволокой, чего раньше не было. Луизу это не удивило. Она знала из газет, что за последние недели порядки в Фиуме очень изменились. Не факт, что об этом знает Габриэле, витающий в своих лучезарных облаках. На то у нее и был расчет, самая последняя надежда: убрать лучезарность. Спустить Его с облаков на землю.