Мне думается, есть два качества, по которым должно оценивать личностей, оставивших след в истории.
Первое: ускорил ли этот человек развитие цивилизации или, наоборот, замедлил его либо даже оборотил вспять? Нет, даже проще: сделал ли он людей лучше? Вот мерило, которое не обманет. Приложи его к именам любой эпохи, и сразу увидишь, кто велик, а кто нет. Вот два современника: повелитель половины мира король Филипп и его ничтожный подданный Мигель Сервантес. Вот еще два: Бах или заказывавший ему музыку король Фридрих, прозванный Великим.
И второе: совершил ли человек поступки, которые зарождают в душах стремление к красоте и благородству? По счастью, подобных примеров множество, они-то и являются ступеньками Прогресса, которому служит Фелленберг.
Женщины города Вайнсберг, вынесшие на плечах своих мужей, или леди Годива, или митрополит Филипп Колычев сделали для Прогресса больше, чем все великие императоры вместе взятые.
А что я? Я всего лишь ушел из чужой, фальшивой жизни в свою собственную, увел с собою Луизу и сделал остаток наших дней благословенно счастливым. То-то меня и нарекли Александром Благословенным.
По жанру эта новелла — фанфик, стилистическое и сюжетное подражание толстовским «Посмертным запискам старца Федора Кузьмича», только мой Александр находит спасение не в Боге, а в самом себе.
Не то чтобы я верил в гипотезу о бегстве императора. В свое время, работая над очередным томом «Истории российского государства», я довольно подробно погрузился в тему и пришел к выводу, что это сказки. Царь действительно умер в Таганроге. Но для литературного сочинения вполне достаточно даже зыбкой возможности, что некое событие могло произойти на самом деле. А странностей и необъяснимостей в финальном эпизоде жизни Александра, конечно, немало.
Во-первых, никто из мемуаристов и историков не может толком объяснить, зачем правитель огромной империи, главный координатор всей европейской политики, фактический глава Священного Союза, вдруг покинул столицу и отправился в далекий захолустный Таганрог, где совсем ничего примечательного не было. Отправился с невообразимо маленькой свитой, почти в одиночестве, да на долгий срок (один из приближенных пишет, что царь собирался пробыть там восемь месяцев!). Современникам и тогда путешествие царя показалось диковинным.
Во-вторых, осталось довольно много свидетельств о том, что царь перед отъездом вел туманные разговоры, из которых следовало, что в Петербург он не вернется. Рекрута после двадцати пяти лет солдатчины отпускают на волю, сказал он однажды, и мои двадцать пять лет тоже на исходе.
В-третьих, отчеты о болезни царя, сохранившиеся аж в двух описаниях — главного лейб-медика Вилье и его помощника Тарасова — вроде бы подробны, но ставят современных врачей в тупик. Мнения специалистов о том, отчего все-таки умер Александр, расходятся. Ну и, конечно, трудно забыть о том, что тот же самый Вилье в 1801 году преспокойно выписал заключение о смерти царя Павла от «апоплексического удара» — над телом со следами удушения и с проломленным черепом! Придворный врач — существо услужливое.
Литография того времени фантазийна:
столь многочисленной свиты в Таганроге не было, бакенбардов тоже.
В-четвертых, удивительно, отчего после долгого, почти тридцатилетнего отчуждения царь и царица в последний год вдруг столь тесно сблизились, и взаимная неприязнь внезапно сменилась нежнейшей любовью. Скажу как инженер человеческих душ: что-то здесь не так. Любовь не оттаивает обратно, второй свежести у нее не бывает. Ну и, конечно, примечательна дальнейшая судьба императрицы Елизаветы Алексеевны. После смерти супруга она зачем-то осталась на юге, провела там еще целых полгода, усопшего в скорбном пути не сопровождала, а следующей весной как-то очень уж тихо скончалась в забытом богом городке Белев. Кроме легенды о Федоре Кузьмиче есть ведь и легенда про некую Веру-Молчальницу, отшельницу, которая была похожа на покойную императрицу.
Императрица Елизавета в трауре. Вдовствовать ей недолго.
Впрочем бог с ней, с исторической правдой. Если Лев Толстой верил в царский «уход» и в загадочного старца, то можно и мне. Я проделал точно такую же писательскую штуку: вставил в уста персонажа собственные идеи и мысли. У Толстого царь размышляет как толстовец и излагает резоны назидательным тоном яснополянского графа, однако есть в тексте одна фраза, которая годится и для моей версии. «Главное было то, что вся внешняя жизнь, всякое устройство внешних дел, всякое участие в них — а уж я ли не участвовал в них и не перестраивал жизнь народов Европы — было не важно, не нужно и не касалось меня. Я вдруг понял, что все это не мое дело. Что мое дело — я, моя душа [выделено мной]».
По Толстому душа принадлежит Богу, а у моего Александра Павловича, наоборот, Бог — принадлежность души. Каждый решает этот главный философский вопрос сам. Даже если так его не формулирует и вообще о подобных материях никогда не задумывался.
КАК СДЕЛАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО СЧАСТЛИВЫМ
Но мне хочется перейти к Фелленбергу, который появился в финале рассказа неслучайно.
Это следующий по значению вопрос — менее вселенский, чем первый, ибо касается забот планеты Земля, но всё же огромный, трудный и, что называется, «вечный». Вопрос о том, можно ли сделать земную жизнь разумной, достойной и счастливой. И о том, каков самый верный путь к Разуму, Достоинству и Счастью.
Над этим ломали голову самые умные, а также не самые умные люди. Изобретено и опробовано множество маршрутов, но все они, при невероятном многообразии и при массе внутренних различий, делятся лишь на две генеральные линии. Одна фокусируется на движении сверху вниз, вторая — на движении снизу вверх, а третьего не дано.
В первом случае предполагается, что сначала нужно построить правильное общество и тогда условия жизни сделают людей правильными; во втором — что сначала нужно улучшить людей, и тогда общество улучшится само собой. Как правило, политические теории базируются на первом постулате, а религиозные и философские — на втором.
Метаморфоза, которая меня занимает, касается радикальной смены убеждений, перехода из одного лагеря в другой. Я и сам прошел через подобное превращение. И когда стал искать, чья судьба могла бы мне здесь пригодиться как материал для исследования, набрел на Филиппа-Эммануила фон Фелленберга. Тут, как часто бывает с писателями, сработала еще и падкость на провиденциальные совпадения. Наш брат писатель любит тешиться иллюзией, что Некто посылает ему знаки и поворачивает в нужном направлении. И даже не убеждайте меня, что я всё это себе нафантазировал. Что в тот июньский вечер 2010 года, когда из камина вылетела летучая мышь (а я только что дописал финальную сцену романа «Vremena goda», где из камина вылетает летучая мышь), произошла чистейшая случайность. Что здание бывшей московской гостиницы «Дюссо» в 1998 году вдруг взяло и сгорело само по себе — в тот самый день, когда я собирался поехать туда изучить локацию для романа «Смерть Ахиллеса». (У меня подобных историй целая коллекция).
Пускай это были случайности. Плевать. Мне интересней жить на свете, воображая, что всё неслучайно. А поскольку это мой свет (см. первую новеллу), то я сам буду решать, что в нем фантазии, а что нет.
Здесь совпадение было менее драматичным — без летучих мышей и пожаров.
Про Фелленберга и его хофвильский эксперимент я прочитал в машине, которая неслась по швейцарскому автобану. Книжка называлась «Записки русского путешественника». Два с лишним века назад Василий Андреевич Жуковский вояжировал по этим же горным краям — потому я записки и читал.