Словом, Гайдар считал, что времени уже нет. И красную кнопку нужно нажимать немедленно.
Так считал и Ельцин. Исходил он из вполне понятной ему категории, которую нельзя было свести ни к цифрам, ни к расчетам на душу населения, ни к другим показателям.
Главным «показателем» для Ельцина была не очень уловимая, не рассчитываемая даже социологически (хотя постсоветская социология уже делала первые шаги), не материальная и не математическая категория, при этом понятная любому партийному работнику – «настроение людей». Настроение тех самых людей, которые запасались яичным порошком из гуманитарной помощи, спиртом «Рояль» в отсутствие водки, добытыми в боях десятком килограммов круп, мешком картошки на зиму и прочим. Настроение тех, кто, в отличие от помощника президента СССР Анатолия Черняева, – не по просьбе своей знакомой и не на служебной машине с шофером, а своими ногами каждый день шел в булочную за хлебом. Настроение тех людей, которые за годы перестройки устали от бесконечных правильных слов, лозунгов и обещаний – при том что очереди становились всё длиннее, а содержимое их продуктовых сумок – всё более эфемерным.
Именно это настроение людей и было той категорией, на которую, главным образом, опирался Ельцин, принимая программу «неотложных мер» Гайдара.
Он знал, что дольше медлить нельзя. Иначе – снесут любую власть. Любой порядок. Любое государство.
Впрочем, и у Гайдара была своя «трудноуловимая категория», которая подспудно влияла на все его рациональные решения, – собственные дети.
В 1990-м, как мы уже писали, у них с Машей родился сын Павлик. Довольно часто в их семье жили (с перерывом на дедушек и бабушек) дети от предыдущих браков – у Егора сын Петя, у Маши сын Ваня.
В 1991 году с Павликом случилась беда, он сильно заболел.
«Прежде чем отправиться в Архангельское, где меня ждала моя команда – будущие министры и их заместители, – заскочил домой. Маша была встревожена, у сына высокая температура, он тяжело дышит, почти задыхается, велено поставить банки, а медсестры нет. Первое, что мне довелось совершить, став министром и вице-премьером, – это поставить банки своему годовалому сыну».
Егору сразу вспомнился случай с Петей, старшим сыном, которого несколько лет назад пришлось отпаивать из пипетки по совету врача. Тогда он отпаивал сына целую ночь. Сейчас потратил на банки часа два.
У всех молодых реформаторов были маленькие дети. Молодые ребята – всем им было немногим за тридцать. Пеленки, кроватки, манежи (передавая друг другу кроватку, члены команд Гайдара и Явлинского, как мы помним, обсуждали, кто освободит цены, а кто проведет макростабилизацию). Детские кухни. Тогда они были спасением – и в Москве, и в других городах: по справке от врача каждый день можно было получить в маленьких пакетиках прекрасный творожок, кефир и детское молоко. В магазинах в свободной продаже уже молока не было.
Вспоминают очевидцы:
«Сын родился в марте 1990 года. Нам выписали с пяти-шести месяцев молочную кухню. Кефир, молоко, творог, мясной бульон, фарш (в стеклянных бутылочках и баночках) до года по справке из детской больницы. Педиатр выписывала рецепт, мы его оплачивали, недорого, кстати. С одного месяца до пяти покупали по справке из детской поликлиники на месяц детское питание в жестяных банках – Нутрилон. С года нам давали справку, по которой мы могли купить в магазине “Доброе утро” один литр молока ежедневно в отдельной очереди».
«В 91-м я развозил благотворительное французское питание по молочным кухням, значит, проблемы были. Помню, попросил сидевших в очереди папаш помочь с разгрузкой. Все меланхолично отвернулись к окну. Я с тех пор думаю, что такие папаши в очереди за благотворительностью – ублюдки еще те».
Советская система детского питания, детского здравоохранения продолжала держаться все 90-е – из последних сил, благодаря гуманитарной помощи, благодаря мужеству врачей и медсестер. Однако невооруженным глазом было видно: еще немного, и швы расползутся, система начнет рушиться. Как во всем этом растить своих детей?
…У Гайдара была еще одна, своя, глубоко личная ниточка в этой общей теме. Первая жена Ира вышла замуж за художника Смирнова, его позвали работать в Боливию, он уехал; вместе с Ирой в далекую жаркую страну отправилась и дочь Гайдара Маша. Туда же собрался уезжать и Петя. Егор не знал, вернутся они или нет. Не знали об этом и бабушка с дедушкой – Ариадна Павловна и Тимур Аркадьевич.
Гайдар категорически не хотел дождаться того момента, когда гуманитарная помощь кончится и молоко с творожком на молочных кухнях выдавать перестанут, того момента, когда врачам и медсестрам нечем будет платить зарплату, когда жена Маша тоже заговорит об отъезде… Он не представлял себе, как уговорить родителей уехать из страны, если вдруг это случится. Такое было бы просто невозможно – при характере Тимура Аркадьевича.