Поэтому, когда путч случился, первое ощущение у меня было – огромный протест. Я считал, что все это он натворил своей непоследовательностью и противоречивостью. Потому что надо было уже двигаться в какую-то сторону, ту или иную, ту или эту. Но, может быть, в этом и была какая-то особая историческая, даже не знаю, его загадка. Какое-то особое историческое обстоятельство, которое позволило привести это дело к какому-то завершению».
Ну и, наконец, сам Гайдар о Горбачеве (напомним, книга вышла накануне выборов 1996 года):
«В 1989–1990 годах я неоднократно встречался с Горбачевым на широких, узких и совсем келейных совещаниях, помогал ему в работе над разнообразными документами. Укрепился в своей оценке его личности. Несомненно, реформатор, искренне желавший изменить и страну, и социалистическую систему, избавить ее от наиболее очевидных уродливых проявлений. Начиная перемены, он, конечно, не понимал, насколько сложны окажутся задачи, какой титанической силы сопротивление будет оказано даже робким попыткам затронуть каркас тоталитарной советской империи. … Тут ярко проявилась самая серьезная слабость Горбачева – его неспособность принимать необходимые, хотя и рискованные, решения и последовательно проводить их в жизнь.
В это время в мире широко обсуждали наши проблемы, пытались понять, в чем состоит стратегическая линия Горбачева. У меня сложилось твердое убеждение, что такой линии вообще не существует, Горбачев делает мелкие тактические шажки, сталкивается с новыми проблемами, делает новые шажки и явно не представляет себе, куда это приведет. Не удивительно, что в 1989–1990 годах “горбомания” либеральной интеллигенции довольно быстро идет на спад. А я все равно испытываю к нему глубокую симпатию как к человеку, взявшему на себя, может быть, не по силам тяжелую ношу российского реформатора.
Летом 1990 года отклоняю предложение Григория Явлинского поработать в российском правительстве. Не в последнем счете и потому, что не хочу оставлять Горбачева в тяжелое для него время. Пожалуй, только крутой политический поворот осени 1990 года, отказ Горбачева от сотрудничества с российскими органами власти, явная ставка его на консервативную часть партийной элиты и силовые структуры, кровавые события в Вильнюсе подвели для меня черту под историей Горбачева-реформатора».
Вот так, как всегда у Гайдара, – все четко, все ясно, все разложено по полочкам и не допускает двойных толкований. А боль за трагедию Михаила Сергеевича все же чувствуется. И его странная, противоречивая, мятущаяся личность тоже вполне адекватно обрисована подчеркнуто сухим гайдаровским пером.
В эти декабрьские дни Егор совсем перестал появляться дома, приезжал поспать на несколько часов. Ариадна с Тимуром смотрели на него с плохо подавляемым ужасом. Что он ест? Когда он восстанавливает силы? Маша шутила: «Я вышла замуж за Петьку» (в смысле – сына Гайдара от первого брака, который часто жил у них дома). Шутила, но терпела.
Все они с напряжением ждали – чем все это закончится?
Наступал новый, 1992-й.
…Его они, конечно, встречали все вместе.
«Под знаком предстоящего события, – вспоминал Нечаев, – прошла для нас новогодняя ночь. Мы провели ее на той самой даче в Архангельском, где несколькими месяцами раньше писали свою программу. Приехали с женами. Сели за довольно убогий в смысле яств, совсем не “правительственный” стол. Старая система правительственных привилегий была нами ликвидирована, кремлевские пайки отменены, поэтому доставили на стол то, что могли захватить из домашних холодильников и что добыл Коля Головнин, традиционно, еще со времен работы над программой, заботившийся о нашем быте. Поскольку магазинное изобилие лишь “маячило” где-то впереди, то, помню, пришлось довольствоваться в основном полтавской колбасой и чем-то вроде кабачковой икры. Чудом наскребли пару бутылок шампанского для новогоднего тоста, поэтому пить пришлось в основном водку. Позже подъехали Гайдар и Шохин, которые как более крупные начальники до полуночи встречали Новый год в Кремле. Заходил Бурбулис, но ненадолго. Он проводил новогоднюю ночь на одной из соседних дач в другом кругу, с бывшими коллегами по Госсовету. О 2 января практически не говорили. И без того на эту тему было наговорено достаточно. Но мысли, так или иначе, крутились вокруг послезавтрашнего дня. Говорили о том, что жить нашему правительству, судя по всему, предстоит недолго. Все же слишком непопулярной выглядела сама эта мера по освобождению цен. Однако никаких упаднических настроений не было. Мы были молоды, практически все ровесники. Это был первый вечер отдыха после каторжной двухмесячной работы в правительстве. Было весело».