«Со второго января, – пишет Гайдар, – цены на подавляющее большинство товаров (за исключением хлеба, молока, спиртного, а также коммунальных услуг, транспорта и энергоносителей) были освобождены, а регулируемые – повышены».
Отпускать цены было нужно просто для того, чтобы зерно отгрузили на элеваторы, на хлебозаводы и другие предприятия пищевой промышленности, и оно поступило затем в продажу в виде муки, хлеба, мучных изделий (например, макарон и вермишели). А не осталось лежать в регионах в качестве «бартерной валюты» для обмена с другими регионами на другие товары первой необходимости.
А такая перспектива была вполне реальной.
Наиболее яркий пример зернового кризиса дает в своей книге Андрей Нечаев:
«Разительным примером этого кризиса управляемости может служить возникшая той осенью ситуация с заготовками зерна… После августовского путча, окончательно разрушившего советскую административную систему, государственные закупки зерна упали в четыре раза. Наивные попытки правительства СССР закупать зерно у собственных крестьян за валюту провалились из-за отсутствия этой самой валюты. В долг даже совхозы (государственные сельскохозяйственные предприятия. – А. К., Б. М.) отгружать зерно отказались. По данным Комитета по хлебопродуктам, централизованных запасов зерна в стране могло хватить лишь до февраля 1992 года. Это делало перспективу голода не выдумкой склонных к преувеличению журналистов, а суровой правдой, с которой страна могла столкнуться уже к концу зимы 1992 года».
Давайте зафиксируем эту точку в нашем рассказе – нет, дело не в той пачке масла или палке сухой колбасы, или пакете гречки, которые лежали на складе, в подсобке, под замком и которые «торгаши» выкинули на прилавки по диким ценам в январе 1992 года. В этих жутких ценниках бывшей советской торговли, кстати говоря, можно вполне увидеть даже не жадность, не стремление к выгоде, а форму социального протеста работников торговли: хотели либерализацию? Получите!
Дело было в тех сухих цифрах, которые мало что говорят обычному человеку, – тонны зерна, элеваторы, хлебозаводы, поставки, оптовые цены, целая цепочка административно-торговых отношений, которая перестала работать после распада Союза. А у правительства уже не было тех административных ресурсов, чтобы заставить крестьян (то есть колхозы и совхозы) продать хлеб по старой цене. Это было невозможно.
Но если вы отпускаете оптовые цены – тогда отпускайте и розничные.
В истории с хлебом, да и вообще с продовольствием в период распада СССР есть несколько драматичных эпизодов, которые довольно точно отражают общую картину по стране. В частности, спасение от голода такого города, как Петербург. А там ведь положение было еще хуже, чем в Москве.
«Это было недели через три после нашего прихода… – пишет Нечаев (примерно начало декабря 1991 года. – А. К., Б. М.). – Питерские власти почти в полном составе приехали в правительство буквально со словами: спасите город! Запасов муки там оставалось на неделю, а резервов кормового зерна – дня на два-три. Снабжение города мясом, не считая импорта, в основном базировалось на продукции местных птицекомбинатов. Сама область зерно практически не производит, и все снабжение и мукой, и кормами было ориентировано на централизованные поставки. А они прекратились. Импорт из-за замораживания кредитов почти прекратился (валютный дефолт в СССР, о котором мы писали выше. – А. К., Б. М.). Помню, кто-то из питерских на совещании отчаянно крикнул: “У нас куры дохнут, а потом люди начнут”… Допустить такое в городе, пережившем блокаду, было нельзя. (А в другом городе было можно? Но фраза Нечаева отражает во всей полноте отчаяние ситуации. – А. К., Б. М.)
Мы выслушали их доклад, и все глаза повернулись ко мне: ты председатель (оперативного штаба. – А. К., Б. М.), тебе и решать. А я еще три недели назад – заместитель директора научного института, академический ученый, пусть и занимавшийся проблемами реальной экономики… Гнетущая тишина вдруг буквально повисла в воздухе. Помню, на секунду у меня появилось желание встать, выйти из зала, тихо закрыть за собой дверь и никогда больше в Дом правительства не приходить… Слишком велика была ответственность. До сих пор я благодарен Леониду Чешинскому, бывшему в то время председателем комитета по хлебопродуктам… Он каким-то сдавленным голосом сказал: есть у нас один пароход с американским зерном, который находится сейчас где-то у входа в Балтийское море. Он идет в Мурманск. Там положение лучше, и теоретически мы можем завернуть его в Питер. Но это под вашу личную ответственность и с письменным приказом!.. Я воспрянул духом и немедленно распорядился связаться по специальной связи с капитаном и дать соответствующую команду. Так я впервые в жизни начал заворачивать корабли».