Вот такая была в то время экономика и вот такие навыки нужны были ее министру. Нечаев лично по селекторной связи поговорил с капитаном, и корабль с зерном отправился в Петербург.
Однако отпуск цен (и оптовых на зерно, и розничных) вовсе не означал, что проблемы с продовольствием будут волшебным образом решены сразу и навсегда.
Очереди не исчезали. Дефицит не исчез. Ни в Москве, ни особенно в других городах. Люди или не покупали необходимые товары по таким ценам, или разметали их сразу же после того, как вмешивались власти (а они вмешивались практически везде), устанавливая некие местные «нормы» и «правила», то есть искусственно снижая цены.
Отметим попутно, что те самые талоны на продовольствие, о которых мы так много говорили в предыдущей главе, в Москве и Петербурге исчезли в 1992 году, а вот в других городах – только в 1994—1996-м.
Власти Москвы, например, пытались организовать прямые поставки овощей и фруктов прямо из колхозов, продавая картошку в специально отведенных местах по выходным дням («ярмарки выходного дня» организовал в 1987 году еще Ельцин в бытность первым секретарем Московского горкома; Гавриил Попов и Юрий Лужков их продолжили). Картошку продавали с грузовиков, мешками и ведрами, и к этим грузовикам выстраивались длинные очереди. Сняты были любые ограничения и на торговлю на колхозных рынках. Но все равно это было дорого: и картошка, и мясо на рынке, даже «напрямую от колхозников», подорожали в разы и не всем москвичам и ленинградцам были доступны.
Перечень необходимых товаров, которые отсутствовали в магазинах, по-прежнему оставался довольно длинным.
И тогда на улицах Москвы появились маленькие стихийные рынки. Они возникали везде, где шел с работы и на работу поток людей и где можно было найти хоть какое-то свободное пространство.
Писатель Вячеслав Недошивин, в то время пресс-секретарь Геннадия Бурбулиса, позднее вспоминал:
«…Выросли бесконечные ряды старушек, каких-то бомжей. Один продает бутылку пива там, скажем, на Лубянской площади, рядом с ним стоит старушка, которая вязаную шапочку продает, и т. д. Для чего все это? Это жуть, это было невозможно, это были сплошные картонные коробки, обрывки газет, никто улицы не убирал, какие-то семечки валяются. Кто-то торгует пивом, кто-то торгует привезенной с Дальнего Востока копченой рыбой.
Все в одном месте, никаких прилавков. Просто ящик из-под пива, деревянные ящики, на них стоят эти самые несчастные люди».
Стихийный рынок возле «Детского мира» (архитектурного символа советской Москвы) на площади Дзержинского Недошивин наблюдал каждый день после работы, когда шел со Старой площади, из бывшего здания ЦК КПСС, куда после декабря 1991 года переселилось российское правительство. Так же как и другие интеллигентные москвичи, он наблюдал это зрелище с чувством горечи и даже страха. Несчастные старушки, пенсионерки, «какие-то бомжи» создавали очень неприятный колорит новой эпохе. Колорит бедности, нищеты. Все это было похоже на те картинки из истории гражданской войны, которые мы знали по советским фильмам.
И тогда заместитель мэра Москвы Юрий Лужков распорядился уличные рынки закрыть. Это распоряжение поступило непосредственно в московскую милицию. Одна подпись – и суровые милиционеры с удовольствием бы очистили улицы столицы. Но, на счастье, руководителем московской милиции в то время был демократ Аркадий Мурашев, еще недавно депутат горбачевского съезда, бывший член межрегиональной депутатской группы (которой руководили Сахаров, Ельцин, Гавриил Попов и Афанасьев), и он был довольно близок гайдаровскому кругу.
«Каждый день, – вспоминал позднее Мурашев, – я со своей работы поздно вечером отправлялся на Старую площадь и сидел вместе с гайдаровцами в качестве внештатного советника или просто сочувствующего. Каждый день эти бурные обсуждения заканчивались в час, в два ночи, а то и позже».